Кольцов сгорбился за рулем — теперь со спины он казался древней горгульей, незнамо как оказавшейся на водительском месте. Громов тоже молчал, как-то неловко прикорнув у окна, невидящим взглядом он сверлил туманный сумрак.
— А знаете, — вдруг сказал Кольцов тихо и монотонно, почти нараспев, — я ведь… долгое время я думал, что научился не любить свою дочь. Привык к тому, что она… ушла… что ее стерли из жизни, из моей жизни, разумеется. Впрочем, мне кажется, что подсознательно я был уверен в том, что она давно уже мертва и как-то… постепенно о ней забыл. Порой, умершие близкие остаются с нами как открытые раны на сердце, так и не затягиваясь полностью, но… когда люди просто пропадают невесть куда, мы и понимаем вроде бы, что их больше нет, но все же продолжаем тешить себя надеждой, что где-то, быть может совсем близко, они обрели счастье. И потому это перестает нас заботить. Не имея возможности официально, — он хмыкнул, — …протокольно похоронить любимого человека, мы фактически стираем его ластиком из памяти. Выходит, что и не было его никогда, а разве можно любить то, чего не было?
Так и я… Там… в другой… вселенной, должно быть…
В это сложно поверить, но теперь мне кажется, что самоубийство, было единственным осознанным логичным актом, точкой, которую просто необходимо было поставить. Ничто больше не имело значения.
А когда я увидел ее здесь… Живую. Здоровую, пусть испуганную, но здоровую, я понял, что ошибался. Совершенно невозможно измерить всю глубину человеческих эмоций логикой и математикой. Математика на диво бесчувственна. Гормоны ли движут нами или сердца, души наши, но чувства… ничто не способно ни копировать, ни анализировать их…
— Яма, — негромко сказал Громов.
Кольцов не обратил на него внимания:
— И когда она начала… меняться… Когда все это… весь этот кошмар… Я не знаю, я не хотел убить себя, нет, но я молил, молил то… ту мразь, что управляет всеми нами, сделать со мной то же самое. Уничтожить меня, превратить меня в слизня, в медузу, только бы она не была одна! Мне казалось…
— Юра, яма, — повторил Громов.
— Казалось, что если мы останемся вместе, ей будет легче принять все это. Ведь, что бы вам ни говорили, это не лечится, — он повернулся к Андрею, полностью игнорируя дорогу, окинул его слезящимися старческими глазами, — это… эволюция наоборот. Она… с этим нельзя жить, нельзя справиться. Вот я и подумал, пусть она заразит меня, пусть я стану… и тогда, вместе, как отец и дочь… Ну, выходит, что я подвел ее дважды! Я не смог помочь ей тогда и сейчас, да какой же из меня отец тогда?
— Юра! — закричал Громов.
Кольцов вздрогнул и внезапно резко нажал на тормоз так, что Андрею показалось, еще чуть-чуть и «Москвич» разорвет пополам.
— Что? — старик невидящим взглядом уставился в туман, — где? Вот черт, черт!
— Я же предупреждал, — проворчал Громов.
— Надо бы назад, — заволновался Кольцов. Он снова повернулся и посмотрел мимо Андрея.
Андрей и сам повернул голову и увидел все ту же стену серого, грязного, мокрого тумана, подобно сгнившим тряпкам колышущуюся за окном.
— Езжай вперед, — тихо сказал Громов, — потихоньку…
Кольцов нажал было на газ, но машина заскрипела и осталась на месте. Мотор начал надсадно кашлять, как старик, задыхающийся от астмы.
— Тихо, тихо, — Громов говорил осторожно, медленно, не повышая голоса, — давай еще раз. Сцепление, передача, и…
«Москвич» взревел и рывком тронулся с места. Андрей с омерзением продолжал смотреть за туман — ему казалось, что водянистые и неожиданно материальные клочья его цепляются за стекло, удерживая машину.
— Теперь молчим и тихонько едем, — Громов повернулся к Андрею, — Андрей, хм-м… — он помолчал, — Евгеньевич, вы ведь Евгеньевич, верно? Вашего батюшку ведь звали Евгений, так? — он неожиданно широко улыбнулся, и Андрей заметил, что у него удивительно плохие зубы, стершиеся почти до пеньков.
Он кивнул, не задумываясь. В это мгновение произошла странная вещь. Свое собственное имя, а тем более отчество показались ему чуждыми, как кусок мяса, застрявший между зубами. Ему даже захотелось сказать Громову, что тот ошибается. Чувство было настолько же сильным, насколько и мимолетным. Впрочем, Громов явно что-то заметил — его улыбка, весьма неприятная улыбка, превратилась в волчий оскал.
— Андрей Евгеньевич, — выделяя каждое слово, повторил он, — не соблаговолите ли вы прижать правую руку к левому боку так, чтобы ваша ладонь упиралась в нижние ребра. А левую руку, если вас не затруднит, поднимите и прикройте ею глаза.
Андрей уставился на него, не веря своим ушам. Почему-то именно эти указания показались ему едва ли не самым безумным событием из всего происшедшего с ним за последние несколько дней.
— Я не понимаю… — начал было он, но Громов прервал его. Теперь в его голосе ощущалось нетерпение и… страх? Был ли это страх?
— Андрей, делайте, прошу вас, как я говорю. Правую на левый бок. Прижмите к ребрам и сильно. А левую…
