— Ну конечно, — беззаботно ответил Паша и помахал рукой, — а ведь я тебе говорил еще в баре, помнишь? Помнишь, предупреждал тебя, чтобы ты не ехал никуда и оставался там, где тебе положено было находиться! — впервые в его голосе прорезались гневные нотки, и Андрей почувствовал, как пол под ногами зашатался. — Но ты не послушал, верно? И смотри, куда это тебя привело? Cам ведь пришел, верно? По своей, по собственной воле! Никто тебя не принуждал, дурака?
В его словах присутствовала какая-то почти неуловимая фальшь, но Андрей понимал, что у него нет времени на раздумья.
— Так значит, это был ты? — медленно произнес он, — все это… вся эта комната уродов? Это ты?
— Может, и я… А может и нет, — теперь он находился в нескольких шагах от Андрея и улыбался, улыбался кровожадной омерзительной и столь же безжизненной улыбкой, — разве это имеет значение? Вот ты, к примеру. Ты — это ты? Или ты — это то, чем ты хочешь быть? Ты обрел память? Вернул украденное время? Или остался слепым?
Можешь не отвечать, — он небрежно погладил монстра, что жался к его левой ноге, — тебя бы не было здесь. Все, что с тобой происходит, есть не более чем звенья одной цепи, и память твоя — мой часовой. Вот так и не иначе.
Где моя жена? Где мой сын? — у Андрея не хватало смелости смотреть в глаза существу, столь ярко в них пылала адская бездна, — где моя семья?
— Твоя семья? — Паша расхохотался, — разве у пальца на руке может быть семья? Нет, конечно же, он в неведении своем может почитать рядом стоящие пальцы за родственников, не зная даже, как их зовут на самом деле. Но это ничего не меняет, — он зевнул, — правда есть отражение лжи. Все в мире — ложь. За тонкими стенами домов люди убивают друг друга, насилуют собственных детей, обжираются и крадут, практикуют все без исключения смертные грехи из описанных и еще несметное количество из тех, что не вошли в список. Люди — проекции мяса, возомнившего себя живым. Курица, должно быть, тоже обладает нравом и добродетелями. Но это не делает ее более значимой, чем то мясо, из которого она состоит.
Паша вздохнул.
— Послушайте… — Андрей более не боялся. Он отчетливо понимал, что хозяин здешних мест не пощадит его, но, подобно ребенку, прикасающемуся к огню, был движим не столько страхом, сколько любопытством. Жена и ребенок интересовали его лишь отчасти, он так и не нашел любви в своем сердце. Виной ли тому амнезия или какие-то куда более опасные механизмы души он не знал, да и не хотел знать сейчас. Но любопытство… качество, позволившее человеку взойти на пьедестал эволюции, продолжало мучить его даже перед смертью.
— Кто… я? — выдохнул он.
Пашу, казалось, забавлял разговор. Остановившись за несколько метров от Андрея так, что тот ощущал гнилой затхлый дух, исходящий от его мерзких псов, скрестил руки на груди и уставился на него горящими глазами:
— Ну, кто уж тут разберет… Быть может, ты персонаж в книге, и даже не главный, но второстепенный. Персонаж, существующий до тех пор, пока это угодно писателю. Некоторые считают, что персонажи живут своей жизнью и развиваются вне зависимости от изначального замысла. Впрочем, есть и иная версия, согласно которой замысел всегда лежит в основе любого произведения, и куда бы ни повернул герой, рано или поздно он окажется именно там, где угодно автору. Истинный убийца — не убийца, но тот, кто создал его. Что же касается свободы воли, то она столь же иллюзорна, сколь иллюзорна любовь, ненависть и весь этот мусор, весь этот антураж пьесы.
Таким образом, ты — развлечение. Или, ты — приз? Или ты — вообще никто, Кирюха. Пустое место, росчерк пера.
— Ты же все равно убьешь меня, — хрипло пробормотал Андрей, — что тебе стоит?
— Ничего… И все. Есть ли разница между тобой и твоим отражением? А что если отражение и есть настоящий ты, а ты — всего лишь мысль или даже не мысль, но тень мысли, обреченная на мгновение существования?
— Где? Мои? Родные? — повторил Андрей.
— Ты вообще о ком, Кирилл? — улыбнулся монстр. — О женщине этой, что являлась тебе во сне, и ребенке? А сердце тебе не подсказывает, нет? — он хихикнул.
Тебе же Кольцов говорил, как все здесь работает. Что иные сопротивляются дольше, иные меньше, но всякого ждет одна участь. Все приходят ко мне, и все есть пальцы одной руки, моей руки, — он вытянул вперед руку словно для рукопожатия, — кто-то держится за человеческую форму, — он скривил лицо, и рука начала удлиняться, расти в сторону Андрея, — а кто-то отрекается от нее сразу во имя Меня!
Ну же, мальчишка, ты так долго шел! Так много видел! Мои дети везде, в каждом окне этого города. Сам город — мое дитя. Неужели ты слеп? Посмотри внимательно.
Он погладил тварей, присевших у его ног, потрепал их по огромным лысым головам, и они застонали в ответ.
Андрей посмотрел на них нехотя… посмотрел внимательнее, не в силах оторвать взгляд, переводя взгляд с одного существа на другое, стараясь уловить проблески разума в их слепых мордах.
Внутри него рос огромный ледяной ком, заставляющий сердце биться невпопад. Стало тяжело дышать, защипало в глазах.
