Андрей понял, что медлить более нельзя. Паша продолжал расти, кожа хрустела под напором бугрящейся плоти, на серовато-белой коже груди тут и там открывались, подобно язвам, кричащие рты; лицо, если это можно было назвать лицом, теперь более напоминало бесстрастную маску насекомого, и на этом ужасном лице чудовищным адским огнем горели провалы глаз.
— Нееееееееее смееееееееейййй!!!!!! — монстр своим голосом завалил большую часть стеллажей на пол. Андрей и сам еле стоял на ногах, понимая, что время вышло.
— Пошел ты на хер! — прошептал он и обрушил керосиновую лампу на отрезок кожи с изображенным на нем городом, лежащий на столе.
Пытаясь остановить падение лампы, хозяин бросился вперед, выпростав сонма тонких черных щупалец из своего тела.
Но было слишком поздно.
Лампа ударилась о столешницу с тихим отчетливым звоном, и огонь жарким одеялом накрыл бумаги и мусор, лежащий на столе.
Город взвыл фортиссимо-фуоко инферно.
Андрей слышал, как вопят пылающие улицы, как исходят плачем рушащиеся в огненном смерче здания, как захлебывается воплем милицейский участок, теперь более, чем напоминающий огромного черного краба, отчаянно пытающегося сдвинуть свое бетонное тело с крепких опор в последней попытке спастись от всепоглощающего огня.
Он смотрел, как плавится кожа, завороженный древней магией огня, и одновременно, краем глаза, видел, как оплывает огарком свечи Хозяин Города — древний, омерзительный паук, впервые, быть может, в своем долгом, если не бесконечном существовании, столкнувшийся с угрозой гибели.
Он словно уменьшался в размерах, поглощаемый сам собой. Втягивался в единую точку в центре монструозного тела. Андрей слышал, как с хрустом ломались кости существа. Видел, как неистово невозможно широко раскрывается рот, для того лишь чтобы исторгнуть из нутра поток черной, густой, почти твердой крови. Не отрывая глаз, наблюдал за тем, как взорвались пылающие глаза монстра, расплескивая вокруг потоки жидкого пламени, оставив в голове существа две иссиня-черные, в пламени догорающие и дымящиеся дыры, в которых уже через миг бесновалось иное, жадное пламя, пожирающее Хозяина и зал, и весь мир.
Андрей закашлялся, почувствовав, как удушливый смрадный дым, исходящий от плавящейся плоти твари, заполняет его легкие. Инстинкт кричал, что надо спасаться, бежать! Адреналин заполнял его кровь, заставляя сердце биться неистово, трепетать в груди на пределе возможностей.
Он остался на месте, окруженный ревущим пламенем. Бежать было некуда. Да и…
— Что-то я устал, — улыбнулся он ревущему пламени, в котором еле угадывалось обезображенное скорчившееся тело того, кто еще недавно создавал миры, — надо бы поспать.
…И опустился прямо на дымящийся пол. Скрестил ноги по-турецки и закрыл глаза, ожидая первых ласковых прикосновений огня.
Дым становился все более удушливым, все более смрадным. Тяжелые вязкие щупальца заползали в нос, щекотали горло изнутри, заполняли легкие омерзительной тяжелой взвесью. Ему казалось, что дым проник в желудок сквозь поры и живот его набухает, как воздушный шар, принимая в себя все новые и новые порции вонючего газа.
Он попытался вдохнуть, но закашлялся и с каким-то вялым ужасом понял, что задохнется еще до того как первые языки пламени оближут подошвы его ботинок.
Дым косматым зверем свернулся внутри него, заполнил легкие жарким присутствием. Андрей ощущал его внутри и ждал, ждал блаженного забытья.
Перед тем как темнота смилостивилась над ним и сознание померкло, погружая его в бездонную пропасть небытия, он услышал едва различимые звуки. Голос, тихий, настойчивый голос произносил бесконечную фразу на странном, певучем языке, подобного которому он не слыхал никогда в своей жизни. Андрей подумал, что это дым разговаривает с ним на наречии мертвых.
И прекратил дышать.
Я молчу. Молчу, готоваяСнова стать тобой, земля.
Вы видели почерневшее лицо, отвратительную форму, изменяющуюся и плавящуюся на ваших глазах от женщины к мужчине, от мужчине к зверю и от зверя к чему-то более отвратительному, чем самое безобразное животное.
Он думал о змеях. О червях, пирующих на руинах мертвой, разложившейся плоти. О слизнях, о гусеницах, наполненных зеленым вязким соком. Он думал о самках богомолов, отрывающих головы своим возлюбленным, и о чудовищных миногах, высасывающих жизнь из своих жертв. Об угрях, заряженных злым электричеством, и морских змеях, смертоносных для всего живого.
Потом пришел страх. Страх, что он уже умер и темнота поглотила его. Что мысли его — есть остаточные сигналы обреченного мозга. Что тело его теперь служит котлом для новой жизни, а он — лишь воспоминание, полустертый образ, уже не человек, но труп, по чьей-то злой прихоти мнящий себя живым.
