Потом началось удушье. На миг, показавшийся ему вечностью, он подумал, что и удушье иллюзорно, а быть может, именно так, в тщетной попытке впустить в себя воздух, наполнить гниющие легкие кислородом, ему суждено прожить последние секунды своей послежизни… или вечность… Он не знал, что хуже.
Он закашлялся, ощущая омерзительный тухлый привкус во рту, и наконец судорожно глубоко вдохнул. Воздух, прохладный, свежий воздух, показался ему праной, небесной манной, что вливается не в легкие, но в каждую клеточку измученного тела, исцеляя раны. Быть может, он и вправду был мертв, но воздух, этот сладкий, напитавшийся запахом цветущих лугов воздух, пробудил его к жизни.
Андрей открыл глаза и, …не сразу осознав, что происходит, едва сдержал крик.
Он висел в воздухе, на огромной высоте.
Под ним, повсюду, до горизонта, лежал зеленый ковер.
Поначалу ему показалось, что безжалостная злая сила, с которой он сражался только что или, быть может миллион лет тому, забросила его высоко в небо и сейчас он падает, падает и вскоре разобьется, ударившись об изумрудно-зеленую траву. Лишь спустя несколько мгновений, показавшихся веками, он понял, что снова оказался в кабинке чертова колеса. Она, преодолев верхнюю точку подъема, поскрипывая, медленно опускалась вниз.
Словно и не было ужасного архива и безглазых чудовищных тварей, говорящих с ним голосами его мертвой семьи. Словно привиделись ему, и Хозяин Города, и пожар, и смрадный дым, заполнивший его легкие жидкой вонючей смолой.
Он еще раз оглянулся вокруг, все еще не вполне понимая, что происходит.
Под ним до самого горизонта простиралось зеленое море.
Было раннее утро. Утреннее летнее солнце, восточной прелестницей укрылось за легкой прозрачной дымкой. На небе, столь голубом, что цвет обжигал глаза, куда ни кинь глаз, не было ни облачка.
Далеко-далеко, там, где небо соединялось с изумрудным морем колышущейся сочной травы, контраст между синевой и зеленью был настолько прекрасен, что поневоле сжималось сердце.
Андрей не верил своим глазам. Беспросветная мгла, окутавшая город, ушла, растворилась в летних красках. Было тепло, и скоро, совсем скоро, когда солнышко начнет припекать по-настоящему, станет жарко. Воздух был наполнен тысячью ароматов, смешавшихся в один мощный, сильный запах — запах возродившейся жизни. Впрочем, нет, не возродившейся. В этом мире жизнь не умирала. Здесь не было ни зла, ни туманов, ни черных, наполненных ужасом ночей.
Колесо опустилось ниже, и он с удивлением понял, что и город исчез. Впрочем, не совсем. Тут и там из травы увитые плющом выступали развалины домов. Вот полузаросшая дорога лезвием рассекала зеленый ковер. А вот черным клыком смотрело в небо то самое здание, что он видел поднимаясь. Впрочем, теперь оно скорее напоминало остов древнего собора и более не внушало тревоги, превратившись в часть пейзажа.
Он видел скелеты автомобилей — многие из них так заросли травой, что более походили на швейцарские горки. Видел, как проросли деревья сквозь черепичные крыши двухэтажных развалюх, одев их на себя так, как щеголь одевает фрак. Видел ту самую площадь, в центре которой когда-то стоял зловещий памятник — только полуразрушенный постамент да куски камня, живописно валяющиеся вокруг, напоминали о нем.
Все еще будучи отчасти уверенным в том, что он спит, грезит, а быть может, галлюцинирует, отравленный смрадным дымом, Андрей перевел взгляд туда, где в некогда находился железнодорожный вокзал. На таком расстоянии понять что-либо было положительно невозможно, но ему показалось, что он узнал остов здания, утонувший в зарослях чумака.
Теперь он слышал и звуки, наполняющие воздух. Должно быть, он слышал их с самого начала, но не обращал внимания, ошеломленный бурлящей под ним красотой.
Он слышал пение птиц — множество прекрасных голосов, сливающихся в единый хор. Слышал легкий шум ветра в кронах деревьев, слышал, как гудят насекомые, как тихо скрипит металл колеса.
Как где-то монотонно лает собака, и лай этот, столь удручающе-равнодушный, автоматический, показался ему совершенно неуместным.
Он был лишь в нескольких метрах от земли. Перед ним раскинулось поросшее дикой травой поле, в котором он не сразу узнал центральную аллею луна-парка. За нею, за полукружием арки, с которой исчезла фигура мультяшного волка, находилась на удивление чистая, не завоеванная растениями бетонная площадка парковки.
Кабинка достигла земли, и колесо остановилось.
