Я рванул замок чемодана, он не поддавался, я рванул еще, потом стал коленкой (пропадай мои брюки!), начал выворачивать запор, но тут он мне сказал:
- Да ладно, бросьте к черту. Потом постоял еще немного, поиграл фонариком по углам и уныло сказал:
- Идем.
Когда мы вернулись, штатский на полу увязывал книги. Кипу фотографий без рамок и с десяток писем он вложил в какую-то плоскую жестянку с пальмой и верблюдом. Зоя Михайловна стояла около начальника и о чем-то ему тихо рассказывала.
- Ну что? - спросил седой.
Мой спутник только махнул рукой. Штатский подал мне протокол и ручку и сказал:
- Вот, пожалуйста, здесь.
Я расписался. Штатский засунул протокол обыска в планшет, кивнул красноармейцам на связки книг и приказал завхозу:
- Пошли.
Я посмотрел на завхоза. Лицо у него было зеленовато-бледное, худое, глаза провалились. И зелень и худоба эти были заметны даже при дрянной электрической лампочке. Это был не особенно хороший человек - хвастун, дешевка, пижон, и я, как и все, не любил его. Но, пришло мне в голову, вот он сейчас шагнет за порог, и этим шагом окончится его жизнь.
Мне было не жаль его, и если бы он заплакал, я бы, вероятно, почувствовал только отвращение. Но эта покорная обреченность, молчание это они были попросту ужасны. И вдруг завхоз поднял голову, посмотрел на меня и слегка улыбнулся одной щекой.
- Ну что ж, ничего не поделаешь, - решил он печально и твердо. - Не ругайте меня, хранитель с директором.
- Ну, пошли, пошли, - негромко и благодушно сказал седой и похлопал его по спине.
Они ушли. Осталось четверо - я, Зоя Михайловна, седой военный и мадам Смерть.
- Так, - сказал военный и прошелся по комнате. - Так! Я вас очень попрошу - вас и вас, - он строго ткнул в меня пальцем, - никому ничего не рассказывать, понятно? А лучше вообще не говорите, что были здесь, понятно?
- Понятно, - ответил я.
- Ну, конечно, конечно же, - воскликнула Зоя Михайловна и, перепутав нас, одарила меня нежно-восторженным, чутким взглядом.
Мадам Смерть молчала, за все время обыска она не произнесла ни слова.
- Все, что относится к нашей работе, является государственной тайной, продолжал военный. - И разглашение ее карается очень строго. Понятно?
- Так точно, - ответил я. - Все понятно. Он недоверчиво покосился на меня, открыл портфель, вынул палочку сургуча, веревку, печать, спички и сказал:
- Идемте.
Я пришел к себе и бухнулся в кресло. Подумал, что надо бы хоть согреть чаю, но вдруг как-то разом перестал чувствовать, думать, существовать. Разбудил меня только телефонный звонок.
Я посмотрел - солнце уже затопило всю комнату, по вишням в саду веял теплый ветерок, было полное утро.
Я встал и снял трубку. Говорил директор.
- Приходи сейчас же, - сказал он мне.
- Знаю, - ответил я.
- Откуда? - удивился он.
- Присутствовал.
Последовала небольшая пауза, а потом он приказал:
- Ну, иди.
Когда я вошел в кабинет, директор сидел за письменным столом и о чем-то тихо разговаривал с Кларой. Увидев меня, они оба замолчали.
- Так как же это вышло? - спросил директор хмуро.
Я стал рассказывать и когда дошел до того, что поругался с военным, директор усмехнулся и покачал головой.
- Все партизанишь? - сказал он горько. - Ну-ну! А Клара пропела:
- И надо было вам связываться.
- Ну а в чем дело, не знаешь? - спросил директор. - За что его?
Я пожал плечами и улыбнулся.
Он поймал мой взгляд и снова нахмурился.
- Как это для тебя просто, - сказал он, вздыхая, - ну, до чего же все просто!
- Да не знает он, ничего не знает, - быстро сказала Клара и взглянула на меня: "Молчи".
Директор тоже посмотрел на меня и нахмурился, потом отвернулся, снял трубку и начал куда-то звонить.
- Пошли, - шепнула мне Клара. Мы вышли. На лестнице она вдруг остановилась и взглянула на меня. Это был открытый, ясный, вопросительный взгляд.
- Ну что, Клара? - спросил я. - Что, дорогая?
- Ничего, - ответила она громко и вдруг тихо спросила: - Мало вам было, мало? Для чего вы их дразните, зачем это вам?
- Я их... - начал я, да так и не окончил. Ведь и в самом деле получается, что дразню. Я-то стараюсь пройти тихо-тихо, незаметно-незаметно, никого не толкнуть, не задеть, не рассердить, а выходит, что задеваю всех и Аюпову, и массовичку, и того военного. И все они на меня кричат, хотят что-то мне доказать, что-то показать. А что мне доказывать, что мне показывать, меня просто нужно оставить в покое!
