А Герон, держа уснувшую девочку, на самом деле чувствовал себя очень странно. Детей у него никогда не было — во всяком случае тех, о которых он бы знал. Сначала жизнь по военным лагерям Южной армии — беспокойная, полная лишений и опасностей, практически нищая. Ну о какой семье тогда было думать? А потом тот злосчастный визит в Тирогис, драка с высокорожденными подонками, постриг в монахи, монастырь… Понятно, обет безбрачия прилагался. Разумеется, Герон совсем не стремился соблюдать целибат, как, кстати, и подавляющее большинство монастырских братьев, а потому периодически наведывался то к верхнестанигельским вдовушкам, то крутил интрижки с молодыми и разбитными девицами. Если у кого-то из них и появился ребёнок от любвеобильного монаха, то поставить его в известность они не удосужились. А, скорее всего, женщины и девицы грамотно предохранялись — зачем им лишняя головная боль? Всего-то и нужно, что наведаться к знахарке и прикупить травяной настой, предохраняющий от беременности — стоит недорого, зато гарантированно избавляет от зачатия несвоевременного ребёнка.
Так что семьи у Герона не было — в общепринятом смысле. Семью бывшему монаху заменили друзья. Шебутной и жизнерадостный Дилль, пройдоха и выдумщик, и Гунвальд — могучий каршарец, доблестный воин, записной бабник, а при случае и отличный собутыльник. Герон знал: если понадобится — друзья костьми лягут, чтобы ему помочь. И сам был готов ради них на всё. Потом пути Герона и друзей немного разошлись: Дилль продолжал учиться в своей магической Академии, появляясь в Григоте лишь изредка, а Гунвальд, хотя остался жить в столице клана, но виделся с Героном нечасто — то в патрулях пропадал, то жёны владели его вниманием. Герон и не роптал — у каждого своя жизнь. К тому же, его самого внезапно закрутили дела, о которых раньше он и в страшном сне не мог помыслить.
Магия, странная и непонятная магия, которой он, оказывается, владел. А затем и четверо детишек, которых ему пришлось учить тому, что он и сам не понимал. Впрочем, он сам их нашёл и сам взвалил на себя заботу и детях. Хорошо хоть Совет по-прежнему обеспечивал детям жильё и питание — хотя бы это спало с плеч Герона. И как-то незаметно получилось, что он прикипел душой к трём пацанам-сиротам, у каждого из которых в заднице торчало не одно шило, а по меньшей мере два, и к девчонке, которая показывала успехи в магии, а также по любому поводу дралась с мальчишками. Сколько раз он ругал пацанов, мол, девочек бить нехорошо, и стращал их, грозя примерно наказать. И столько же раз получал в ответ, что в воинской школе нет никакого различия между мальчиками и девочками, так почему они должны покорно подставлять головы под кулачки Стасьи? Определённый смысл в их заявлениях был, Герон был в чём-то даже с мальчишками согласен, тем более, что Стасья иной раз сама к ним задиралась, но после каждой драки наказывал всех — даже если двое из трёх пацанов в потасовке не участвовали. Герон прекрасно знал принцип коллективного наказания и надеялся, что мальчишки в конце концов вразумят задиристого Керна.
Вот и сегодня, увидев, что подопытный зомби едва не помер окончательной смертью после упражнений Стасьи, Герон сразу сообразил, что занятия мальчишек откладываются на неопределённый срок — хорошо, если зомбак восстановится к завтрашнему дню, а то может и через неделю не оклематься. Понятно, мальчишки сразу догадаются, из-за кого они лишились тренажёра, и Стасье опять достанется. А потому Герон пошёл на маленькую хитрость: устроил им внеочередные репрессии, чтобы некогда было задираться к Стасье, тем более, что ученики сами дали ему повод. Не нужно было балбесничать, гоняя пойманную крысу по пыли сарая.
И едва довольный своей находчивостью Герон собрался устроиться на бочонке, как сидевшая на лавочке медитировавшая Стасья вдруг вскрикнула и повалилась наземь, как сноп соломы подрубленный косой жнеца. Герон бросился к девочке, принялся её тормошить, а когда она пришла в себя, услышал что-то непонятное: про кого-то, кто испытывает страшную боль, про жар и холод и про то, что этот кто-то очень большой и добрый. Потом девочка затихла, а Герон так и остался держать её на руках. И теперь ощущал себя странно. Словно держал не просто чужого ребёнка, которому внезапно стал наставником, а собственную дочь. Каково это — укачивать своего ребёнка, Герон не знал, но чувство было именно таким.
Он аккуратно поднялся, отнёс девочку в дом и осторожно положил на её кровать, попутно подумав, что надо бы воспитанникам заменить матрасы на более толстые. А потом, выйдя во двор, жестом подозвал в очередной раз появившихся мальчишек и отменил наказание.
— Всё, хватит носиться — всё равно толку от вашей беготни нет, — буркнул он. На самом деле, Герон не хотел, чтобы ученики шумом разбудили уснувшую девочку. Лица пацанов радостно осветились. — Вёдра поставить в угол… не швырять, а поставить, я сказал! А теперь займёмся медитацией. Садитесь, начнём. И если в течение двух часов я услышу от вас хоть звук…
