Мой начальник – вы его знаете под именем Боунз – перекинул меня через плечо и успел доставить в ближайшую больницу, где было травматологическое отделение. Оттуда он позвонил Мари и сказал, что нашу свадьбу, вероятно, придется немного отложить. Операция длилась двенадцать часов. Я потерял много крови, мое сердце трижды останавливалось, но каждый раз врачам удавалось запустить его вновь. Все это происходило практически на глазах у Мари, которая дежурила в коридоре. Наконец меня перевели в реанимацию, где я провалялся месяц. Когда врачи убедились, что опасность миновала, меня перевели в отделение реабилитации, где я провел почти полгода. Я был так слаб, что не мог поднять двухфунтовую гантель, не мог самостоятельно сделать и двух шагов – даже в туалет я не мог сходить без посторонней помощи. Мари купала меня, подстригала мне волосы, меняла повязки. Она не оставляла меня ни на минуту, не отходила от меня ни на шаг – во всяком случае, когда я был в сознании, она всегда была рядом. Только благодаря ей я в конце концов смог покинуть больницу.
Наша свадьба все-таки состоялась – почти на год позже, чем мы планировали, но состоялась. Мари не собиралась отказываться от того, о чем так долго мечтала. Часовня на острове была совсем маленькой, но для нас это был самый удобный вариант. Я стоял у алтаря. Зал был полон гостей – друзей и родственников. По правую руку от меня стоял священник, который должен был нас венчать, здесь же выстроились в ряд шаферы и подруги невесты. Мой главный свидетель и лучший друг Роджер стоял чуть позади меня.
Наконец заиграла музыка, я моргнул – и увидел ее. Точнее, не ее – я увидел что-то белое, ослепительно сверкавшее в солнечных лучах. Кажется, я зашатался, и Роджер едва успел меня поддержать. Священник и гости засмеялись, но я их почти не слышал. Мари шагнула вперед; она плыла ко мне, точно в замедленной съемке. Мне казалось – весь окружающий мир поблек, отодвинулся, и осталась только она. И она была прекраснее всего на свете! Я никогда не видел ничего подобного, и… Когда Мари дошла до середины прохода, кто-то из ее подружек сунул мне в руку носовой платок. Наверное, я плакал, но сам я этого не чувствовал. Среди гостей снова раздался смех, но я не слышал: Мари уже поднималась по ступенькам. Вот она протянула мне руку, и я почувствовал, как дрожат ее пальцы.
Я закончил военную академию, и у меня была работа, о которой я не мог никому рассказывать, но Мари, несомненно, о многом догадывалась. Кроме того, именно она полгода выхаживала меня после того, как я получил несколько сквозных пулевых ранений, именно она учила меня ходить заново после того, как я едва не отправился на тот свет. Человеческое тело плохо реагирует, когда его пытаются продырявить.
Если раньше Элли и делала вид, будто мой рассказ ее ни капельки не интересует, то сейчас ее лицо выражало пристальное внимание.
– Мари сказала: у нее такое чувство, будто весь мир лежит сейчас перед нами, – продолжал я. – А я ответил, что она и есть мой мир. Некоторое время она смотрела то на меня, то на свои туфли, то снова на меня. Она явно нервничала, но я не придал этому значения – я и сам чувствовал себя как на иголках. Сначала мы пытались слушать, что говорит священник, – кажется, я забыл упомянуть, что это был Боунз, – но постоянно сбивались, и ему несколько раз приходилось повторять свои слова, а то и начинать сначала. Наконец мы добрались до обетов. И тут Мари наклонилась ко мне и прошептала так тихо, что услышать ее мог только я:
«Ты уверен, что я тебе все еще нужна?»
– Боунз… – Я продемонстрировал Летте и Элли свой телефон. – Это ему я звоню в Колорадо… Он что-то говорил, улыбался, откашливался, пытаясь привлечь мое внимание, но мне было не до него. Я наклонился к Мари – совсем близко – и прошептал в ответ:
«Ты для меня всё!»
Она слегка качнула головой, и слезы потекли по ее прекрасному лицу. Тягостная пауза длилась несколько секунд, потом Мари вскинула на меня глаза и проговорила с непонятной мольбой в голосе:
«Подумай… пока еще не поздно!»
Она пыталась сказать мне что-то такое, что ей совсем не хотелось говорить. Или хотелось, но она не могла. Но тогда я этого просто не понял и повторил за священником: «Я, Дэвид Мерфи, беру тебя в жены…»
При упоминании моего настоящего имени лицо Летты чуть дрогнуло, а черты застыли в напряженном внимании.
– Я клянусь, – продолжал я свой рассказ, – любить и заботиться… пока смерть не разлучит нас». Помню, как при этих словах взмокли мои ладони. Я хотел вытереть их о штаны, но Мари не выпускала моих рук. В конце концов я все же произнес все, что полагается, и Боунз, повернувшись к Мари, попросил ее повторять за ним слова клятвы. Она справилась с этим гораздо лучше меня, но говорила совсем тихо, чуть не шепотом. Потом Боунз причастил нас, мы зажгли свечи и повернулись к гостям. Мари держала меня за руку, и мне казалось, что в часовне нас только двое. Нет, не так, нас было двое, но мы стали одним, и всё, буквально всё было нам по силам. Мы были – «мы».
