Он вошел в конюшню, шатаясь, как пьяный, и не сразу заметил стройную фигуру, которая стояла в колонне из солнечного света и танцующих пылинок и напевала. Это была Изольда. Диана с некоторого времени стала позволять ей бродить по замку. Генрих истолковал это как проверку его благонадежности и старался избегать встречи с девушкой каждый раз, когда задерживался в Пернштейне. Теперь же он таращился на Изольду покрасневшими от напряжения глазами. Она улыбнулась ему своей солнечной, бессмысленной улыбкой. Будто со стороны, он увидел, как его руки вцепились в воротник смешной готической одежды и разорвали платье по всей длине. Он почувствовал нежное тело, когда прижал ее к стене и рванул вниз нижнюю юбку. Он ощутил упругость груди, которую жестоко сжал, и мягкость ее лона, в которое глубоко погрузил другую руку. Она закричала. Он схватил девушку за горло и попытался свободной рукой стянуть с себя брюки. Шпага его загремела. Он ее сейчас… он в нее сейчас…
Генрих остановился, тяжело дыша. Его руки были вытянуты, но расстояние между ними было слишком велико, чтобы он действительно мог коснуться Изольды. Она хлопала в ладоши и взволнованно показывала то на лошадей, то на него. Ее лепет, кажется, концентрировался вокруг одного непонятного слова. Девушка весело хихикала и подпрыгивала подобно тому, как пляшет радующийся солнцу ребенок.
Внезапно он понял, какое слово она выкрикивала: Ланселот. Он был для нее Ланселотом. Она видела, как он прибыл в Пернштейн со своим маленьким вооруженным отрядом и добычей, захваченной в результате битвы, и приняла его за вернувшегося домой рыцаря, сказаниями о подвигах которого был полон ее бедный мозг. Он для нее Ланселот… У него не было необходимости насиловать ее, так как она сделала бы все, что только пришло бы ему в голову, по той простой причине, что для невежественной невинности, которая была дана ей вместо разума, не существовало никакого стыда. И даже если бы завтра он стал Гавейном, а послезавтра Эриком, ничего не изменилось бы – она отдалась бы ему с таким же веселым смехом. Изольда не узнавала его. Он не существовал для нее, разве только как фантастический персонаж непонятных легенд. С поразительной ясностью Генрих вдруг понял, что не будет удовлетворен, если обесчестит девушку и если даже ему удастся при этом убить ее, подвергнув тысяче мук. Потому что с ней он никогда бы не был самим собой. Для нее он был бы одним из рыцарей Круглого стола.
– Да, – услышал он собственный голос. – Я – Ланселот.
– М-м-м-м! – закричала Изольда и стала радостно скакать на месте. Затем она неуклюже раскланялась, но и это не обошлось без хихиканья.
Генрих резко поклонился, затем вывел лошадь из конюшни и принялся седлать ее, не ожидая прихода слуги. Наконец-то он четко понял, какими должны стать его последующие шаги. Ему нужно как можно скорее добраться до Праги.
Каким-то таинственным образом жизненные ситуации повторялись. Агнесс увидела себя двадцать пять лет назад: вот она стоит у окна и смотрит вниз на пражский переулок, мокрый от первого весеннего дождя. Себастьян Вилфинг пытается что-то внушить ей, но все, что он говорит, не трогает ее сердце.
Вспоминая об этом, Агнесс с трудом сдерживала слезы. Вот и сегодня она опустошенно смотрит в окно, за которым нежно начинается весна, слышит, как ей что-то говорит Себастьян Вилфинг, и отказывается понимать его. Киприан оставил ее. Она нервно сглотнула и стиснула зубы. Она должна попытаться прекратить плакать и снова начать жить – не ради себя, а ради своих детей и людей, которые зависят от нее. Ее будущее, может, и сгинуло, но это вовсе не должно означать, что оно сгинуло для Александры, Андреаса и маленького Мельхиора, а также для фирмы «Вигант, Хлесль и Лангенфель».
– …и поэтому мы отказались почти от всех венских торговых агентов, – хвастался Себастьян, сидевший за столом. в зале с бокалом вина и пытавшийся вести себя так, как будто он был всего лишь посыльным и доброжелательным другом из далекой Вены. Однако язык его жестов выдавал, что этот человек постепенно начинал чувствовать себя здесь как дома – Только то, что несколько лет существует торговый договор с Османской империей, который утверждает, что обе стороны. могут проводить торговые операции на территории противника, уже давно не означает, что мы, венцы, должны отсылать наши товары в Хайнбург, как хотелось бы министру финансов кайзера. Все же у нас нет повода, чтобы осмелиться проникнуть на территорию турок! До тех пор пока Венгрия будет считаться занятой, венгерские коммерсанты вынуждены будут оказывать нам огромную любезность и приезжать в Вену. С того времени как турки начали хозяйничать в Венгрии, Вена стала генеральным филиалом для немецкой и итальянской торговли с Востоком – так почему мы должны отдавать такую монополию?
Агнесс все-таки взяла себя в руки и повернулась. Она была рада, что Себастьян определенно не может рассмотреть ее лицо на фоне льющегося через окно света. Ведь ей так и не удалось сдержать слезы.