Когда его позвали после наступления темноты, эрекция спала, чего нельзя было сказать об отвращении, вызванном кошмарным видением, которое говорило голосом любимой сестры Виттории и обладало телом Поликсены фон Лобкович. Вспоминая ухмыляющееся лицо с раздвоенным языком сатаны, он думал о том, чтобы по меньшей мере стереть из своего сознания облик Виттории на фоне ужасного сна. Она всегда – и тогда, и сейчас – казалась Филиппо единственным добром, встретившимся ему на жизненном пути, и светлая память о ней была теперь запятнанной. В его голове возникло смутное подозрение, что в этом и состоит суть власти, которая завлекла его: пачкать все благородное и доброе, пока оно не станет казаться обыкновенным и испорченным. Но затем он вспомнил о девочке и ее матери, встретившихся ему в церкви, и понял, что не требуется никакой внешней силы для того, чтобы люди смешали с грязью все, что им дорого.
В бывшей капелле горело большее количество свечей, чем в соборе. Жара и запах воска, свечного сала и рыбьего жира кружили голову и заставляли тело вновь обрести равновесие; аромат ладана вонзался прямо в мозг. Сотни огней мерцали и потрескивали, и казалось, будто невидимый хор поет едва слышный хорал и будто звук этого пения пробивается наружу из глубины, находящейся по ту сторону человеческого понимания. Книга лежала на аналое, накрытая переливающимся всеми цветами радуги платком. Когда Филиппо вошел, к нему повернулись две фигуры: стройная и пухленькая женщины, великолепные одежды которых мерцали в неверном свете свечей. Одетое в белое видение между ними, казалось, парило на фоне этого блеска, оторвавшись от земли. Было трудно узнать их лица и остановить взгляд на обычных чертах двух немолодых дам, явно из высших слоев общества, если вместо этого можно было смотреть в золотисто-зеленые драгоценные камни, которые тлели на белом лице хозяйки Пернштейна.
Одна из этих дам провела правой рукой по лбу, собираясь перекреститься, но изящная белая рука помешала ей.
– Здесь в этом нет необходимости, дорогая.
– Но ведь он священник…
– В этом помещении речь идет об освобождении, а не о заключении в рабство креста.
– Но Иисус Христос…
– …умер от боли. Ваша цель – вовсе не агония веры, графиня, а блеск Его неопровержимой власти, я ведь права?
– Ах… да, естественно… ах… – Пухленькая женщина опустила правую руку, заметно смутившись. Она говорила на богемском наречии почти с таким же сильным акцентом, как и Филиппо. Похоже, она тоже выучила язык совсем недавно.
– Входите же, отец Каффарелли. Я представлю вас присутствующим дамам.
Филиппо покорился силе притяжения, излучаемой зелеными глазами. Только теперь он заметил еще две фигуры, закутанные в короткие сутаны с капюшонами, которые неподвижно стояли в углу капеллы, а их тени были резко очерчены сиянием свечей. Он почувствовал, что вспотел. Как всегда, его хозяйка выглядела безупречно, в то время как волосы обеих посетительниц производили впечатление растрепанности и влажно блестели, прилипая к вискам и лбам.
– Каффарелли? – переспросила более стройная дама. – Ваше имя кажется мне знакомым.
– Мой брат – великий пенитенциарий Папы, – с трудом выговорил Филиппо.
– Ах, вот оно что! Да, это возможно. Мой муж общался с высшими кругами католической церкви.
– Я больше не имею отношения к католической церкви.
– Вы меня, признаюсь, успокоили, мой дорогой.
– Друг мой Филиппо, позвольте мне представить вас Бибиане фон Руппа…
Собеседница Филиппо наклонила голову.
– …и графине Сюзанне фон Турн.
Более полная дама сделала книксен, все еще чувствуя смущение от неожиданного появления Филиппо и его неясной роли здесь. Филиппо понял, что Поликсена фон Лобкович избрала блестящую тактику, чтобы ввести в заблуждение дам по поводу его личности. Он спросил себя, с какой целью его позвали в капеллу. Оба монаха, закутанные в сутаны, не шевелились. Филиппо знал, что в Пернштейне нет ни нищенствующих, ни прочих монахов. Короткие сутаны могли быть только маскировкой.
– Супруги дам, Вацлав фон Руппа и граф Маттиас фон Турн, принадлежат к самым выдающимся представителям протестантских кругов Богемии.
Филиппо поклонился.
– Я чрезвычайно польщен.
Бибиана фон Руппа протянула ему для поцелуя руку с кольцом на пальце. Филиппо долю секунды помедлил. Внезапно холодный ветерок пронесся по помещению и погасил несколько свечей. Бибиана испуганно оглянулась. Глаза хозяйки Пернштейна пылали на ее белом лице, которое в мерцающем свете казалось вырезанным изо льда. Когда Бибиана снова обернулась к Филиппо, он уже выпрямился и равнодушно рассматривал дам. Бибиана медленно опустила руку. Она выглядела неуверенной. Филиппо почувствовал дуновение сквозняка, от которого дверь за его спиной снова медленно закрылась. В течение шести недель его пребывания здесь он успел понять, что хозяйка Пернштейна склонна к драматическим инсценировкам. Однако для него оставался тайной зловещий смысл того, как она выбирает момент для подобных инсценировок. Вероятно, переодетые монахи входили в программу.