«Лично я, – продолжал голос Киприана, как и в тот день, когда ей стало ясно, что их дружба переросла в нечто большее, – предпочитаю верить, что она нашла его и что они состарились вместе».
«Да, – прошептала она. – Я тоже предпочла бы такой вариант».
К ее собственному удивлению, на этот раз никаких слез не было. Она позволила себе упасть на кровать и закрыла глаза. Ощущение, что стоит ей только протянуть руку и она почувствует рядом с собой тело Киприана, было настолько сильным, что Агнесс не осмелилась пошевелиться, чтобы не разрушить мечту. Она внутренне улыбнулась в тишине комнаты. Ей показалось, будто каждое отдельное событие, которое они с Киприаном переживали вместе, снова ожило в ее воспоминаниях. Она вспомнила, как Киприан помогал ей, причем всегда с таким выражением лица, как будто он не сделал ничего особенного, как будто только ради этого он и пришел в этот мир. Каждый раз, когда Агнесс чувствовала его глубокий внутренний страх потерять ее, она молча обнимала мужа, зная, что ее мнимая зависимость от его находчивости на самом деле была всего лишь оборотной стороной их отношений. Она с самой первой их встречи, когда они были детьми, дала ему почувствовать, что он ей небезразличен, в то время как отец не уставал твердить ему противоположное. Киприан действительно нуждался в ней, чтобы стать тем мужчиной, которым он всегда хотел быть. Он десятки раз спасал ее от разных неприятностей или не давал сделать глупость. Она же, со своей стороны, всегда была готова позволить ему спасти ее. Чаши весов, таким образом, все время находились в равновесии.
Улыбка исчезла с лица Агнесс, когда ей стало ясно, что она забыла все это. С того самого момента как было получено сообщение о смерти Киприана, Агнесс вела себя так, как будто бы она действительно зависела от него. Ей стало холодно. Это не он оставил ее – на самом деле это она предала его.
«Девушка поклялась под старым деревянным крестом, под которым просидела столько времени, что не вернется домой, пока не освободит своего рыцаря, – в противном случае он последует за ним в могилу».
Тогда Агнесс подумала, что он рассказал эту историю лишь для того, чтобы уберечь ее от опасности, в которую она попала во время своего безрассудного бегства из родного дома. На самом же деле это было послание. Она не знала, было ли до конца ясно ему самому, какой более глубокий смысл есть у этой истории, но сейчас, лежа в мягких объятиях кровати, освещенная солнечными лучами, Агнесс по меньшей мере поняла, что для них с Киприаном означала легенда о пряхе у креста.
Она сглотнула. Как она могла быть настолько слепа? Любовь между нею и Киприаном была так велика, что она не увидела самого главного: одной любви недостаточно, нужна еще и вера. Вера в то, что любовь – это нечто, за что необходимо бороться. Вера в то, что любовь важнее всего остального. Вера в то, что любовь никогда не умирает.
Она открыла глаза. Перед кроватью стоял Себастьян Вилфинг и пристально смотрел на нее. Лицо его было искажено ненавистью.
Кардинал Мельхиор всегда думал, что его племянник Киприан однажды унаследует все его имущество. Но теперь все сложилось таким образом, что он, старик, должен был взять на себя обязанности Киприана и заботиться о его семье. Мельхиор фыркнул. Он не волновался по поводу семьи своего брата, венского пекаря, уже давно умершего. Император Маттиас был слишком слаб или нерешителен, чтобы поднять руку в его защиту – его, своего министра, но в Вене находился кайзер, как и соответствующая ветвь семьи Хлесль, которые считали кардинала паршивой овцой. Король Фердинанд не решился бы вредить венской ветви семейства Хлесль. Помимо того он, очевидно, был слишком занят разжиганием пожара, в котором должна была погибнуть прежняя Священная Римская империя. А вот ситуация в Праге выглядела совершенно иначе.
Кардинал подошел к окну. Здесь, в Тироле, до сих пор лежал снег, толстым слоем покрывавший высокогорные долины. Под ярко-синим весенним небом белый снег так сверкал, что глазам было больно от его сияния. Мельхиор Хлесль никогда не относился к тем людям, которые хорошо чувствуют себя на природе. Если и были горы, которые могли заинтересовать кардинала, то это были горы документов на его рабочем столе. Король Фердинанд, очевидно, не планировал все это сознательно, но в действительности пребывание под арестом в замке Амбры, посреди величественно-отталкивающего мира гор около Инсбрука, почти равнялось изощренному наказанию. Мельхиор втянул носом воздух – тот пах холодом, снегом, скрытой враждебностью. Он скорчил гримасу, глядя на открывающуюся перед ним панораму гор.