Его слова прогремели в ушах Вацлава, как будто все церковные колокола Праги одновременно забили набат. Юношу словно парализовало. Себастьян использовал последние недели, в течение которых вся семья совершенно замерла, потрясенная смертью Киприана, чтобы схватить ее будущее своими пальцами-колбасками, и сейчас он безжалостно сжимал его. Что он, Вацлав, должен был делать в этой ситуации? Что он
Разумеется, Августин никогда больше не сможет работать в Праге. Кто бы ни разрушил его будущее – Себастьян или он сам, выступая в суде в роли свидетеля и выбалтывая информацию о внутренних делах фирмы, чего как раз главному бухгалтеру делать и не следует, – в результате он окажется перед глухой стеной. Он мог только надеяться, что фирма «Хлесль и Лангенфель» переживет полосу неудач, несмотря ни на что.
А как же собственное будущее Вацлава, служащего придворной канцелярии? Если он выступит против интересов короля?
Все равно!
Он ведь искал что-то, что бы помогло ему восстановить мостик к его семье, который он сам и сжег. А это – лучший подарок, какой он только мог сделать им.
Но только юноша собрался вскочить на ноги, как, к своему ужасу, увидел, что Влах и Себастьян уже приближаются. Они, должно быть, прервали беседу, когда у Вацлава еще шумело в ушах, и теперь взбирались на мост. Убегать было слишком поздно. Он сидел, освещенный ярким утренним солнцем. Чтобы не узнать его сразу, нужно было ослепнуть. Нищий на его плече похрапывал и чмокал. Был только один выход…
– Завтра, – сказал Себастьян. – Суд уже отложили.
– Уверены ли вы в том, что хотите поступить именно таким образом?
– Я двадцать пять лет ждал этого мгновения.
Вацлав выдвинул плечо вперед, и нищий сполз вниз. Теперь он лежал в объятиях юноши, словно любовник. Вацлав подтащил его к себе, пока он полностью не очнулся ото сна, прижался к его щетинистому лицу, протянул свободную руку и жалобно закричал: «Подайте, милостивые господа, подайте!» От запаха, исходящего от тела нищего, у него першило в горле, а голос превратился в сдавленный писк, почти такой же, как у Себастьяна. Но нищий уже почти полностью очнулся и начал сопротивляться. Тогда Вацлав, отчаявшись, прижал его к себе со всей силой.
Как он и ожидал, Влах и Себастьян с брезгливостью отвернулись от нищих и постарались обойти их подальше. Они шли так быстро, что буквально через несколько мгновений уже достигли середины моста и затерялись в толпе, запрудившей мост. Они не оглядывались, и Вацлав, облегченно вздохнув, отпустил нищего. Тот отодвинулся и растерянно уставился на него. Он даже отряхнул свои лохмотья, как будто запачкался о Вацлава. Затем его взгляд упал на все еще протянутую руку юноши. Вацлав улыбнулся, извиняясь.
И тут нищий нанес ему удар. Вацлав опрокинулся, пролетел некоторое расстояние и врезался в заплесневелую копну сена. Удар вышиб воздух из его легких, но в остальном он не пострадал. Пытаясь восстановить дыхание, юноша снизу вверх смотрел на разбушевавшегося нищего.
– Мой район! – вопил нищий и потрясал кулаками. – Мой район!
Вацлав встал на ноги и побежал назад, в. Малу Страну, к дому Адама Августина. У него оставалось еще время до завтрашнего утра, чтобы убедить главного бухгалтера окончательно испортить себе репутацию в Праге.
Генрих медленно, на ощупь шел по совершенно темному коридору. Существовала опасность угодить в дыру, коих в полу было в изобилии, поцарапать себе, ногу о наваленную кучу камней или разбить голову о слишком низко свисающую балку. Его миссия затруднялась тем, что двигаться он должен был бесшумно. А еще он не мог вслух проклинать монахинь-цистерцианок, которые предоставили ему и обеим женщинам убежище на ночь в этом полуразвалившемся монастыре вблизи Немецкого Брода.[40] Собственно говоря, ему нельзя было издавать никаких звуков. И при этом он даже не знал, спят ли Александра и чертова старуха на отдельных кроватях или прижимаются друг к другу от холода, царящего в старом здании. Если они лежат рядом, в одной постели, то у него нет никаких шансов.
