Одним из этих священников был харизматичный восточный сириец по имени Иаков Барадей; он уже достиг значительных миссионерских успехов в отдаленных уголках Малой Азии, и само второе имя его, несомненно, представляет собой латинизированную версию сирийского шутливого прозвища, указывающего на беспрестанные путешествия – оно означает «взнузданный».[471] Императрица, пока была жива, защищала миафизитов от открытого столкновения с имперской властью. После ее смерти в 548 году, несмотря на непрестанные усилия Юстиниана найти формулу, способную исцелить церковные разделения, борьба миафизитов и императорского двора перешла в открытую фазу: Иаков и другие миафизиты стремились открыто создать альтернативную иерархию епископов как в княжестве Гассанидов, так и в других местах.[472] Путешествуя, часто под чужим именем, Иаков посвятил и рукоположил множество епископов не только в Византии, но и в Гассанидском княжестве, и даже в империи Сасанидов. Он создал сирийскую миафизитскую церковь, в память о нем часто называемую Иаковитской; впрочем, в официальном своем именовании она настаивает на своем православии – Сирийская православная церковь.[473] Евхаристическая литургия ее носит имя святого Иакова Иерусалимского, брата Господня, – гордое притязание на то, что традиции этой церкви восходят к семитским корням христианства. В центре этой литургии – молитва освящения, в которой восхваляются первые три вселенских собора, в Никее, Константинополе и Эфесе, и многочисленные дохалкидонские отцы Церкви, причем особо упоминается «твердыня возвышенная и необоримая» – Кирилл Александрийский.
Эта антихалкидонская версия православия захватила господствующие позиции в центре монашества – районе Тюр-Абдин, в нынешней Юго-Восточной Турции. В Тюр-Абдине находились (и, несмотря на все превратности судьбы, находятся и по сей день) монастыри, по значимости вполне сравнимые с возникшей позже греко-православной «монашеской республикой» на горе Афон (см. с. 507). Монашеская жизнь особенно привлекала христиан из сирийцев и арабов: их монахи строили монастыри-крепости, увенчанные башнями, – постройки не менее сложные и величественные, чем те, что возводились в ту же эпоху в пределах Византийской империи. Комментатор, лучше кого-либо еще знакомый с Гассанидами, называет их христианство «религией монахов»: однако с появлением ислама эта глава в истории христианского монашества и его архитектуры оказалась почти безнадежно утрачена. Быть может, археологов ждет в этом регионе еще много открытий.[474]
Воинские традиции Гассанидов привлекли их к почитанию еще одного воина-мученика, схожего с Георгием: звали его Сергием, он был убит в Сирии во время Диоклетиановых гонений. Этот Сергий, пламенно почитаемый Гассанидами, стал святым-покровителем арабов. Культ его распространился и в Византийской империи, с подачи Юстиниана, который успешно завоевывал симпатии своих восточных подданных, возводя церкви в честь любимого ими мученика. На иконах, в житиях и гимнах Сергия обычно изображали в паре с его товарищем, также воином-мучеником, по имени Вакх: эти двое были столь близки, что порой их именовали возлюбленными – неожиданный для восточного христианства образ однополой любви, хотя едва ли близость Сергия и Вакха воспринималась верующими отчетливо и во всех ее возможных деталях.[475] Даже зороастрийский монарх, жестокий сасанидский шах Хосров II (годы правления 590–628), начав завоевательные походы на запад, на территорию Византии, вскоре понял, какую стратегическую выгоду представляет почитание святого Сергия. По легенде, Хосров дважды приносил дары в часовню Сергия в гассанидском городе Сергиополе (Ресафа в Сирии): в первый раз – в 591 году, после того, как с помощью византийских войск вернул себе трон, захваченный соперником, во второй раз – в благодарность за благополучное разрешение от бремени жены – византийской принцессы; кроме того, он отстроил часовню после того, как ее сожгли христиане – противники миафизитов.[476]
