Возможно, не будь примера сельских миссий, предпринятых святым-покровителем Мартина Лютера, Северная Германия не стала бы христианской. Дело епископа Мартина вдохновило тех, кто жаждал проповедовать в подобных регионах, где городская жизнь либо приходила в упадок, либо вовсе никогда не существовала, и не может быть совпадением, что многие тогда начали предпринимать миссионерские инициативы за пределами Галлии и даже за пределами империи. Общим у них было то, что они провели какое-то время в Галлии или даже в Риме. К северу от самой отдаленной границы империи, в Британии, аскет по имени Ниниан основал около 400 года миссию на территории нынешней Юго-Западной Шотландии; считается, что он построил каменный храм – зрелище, настолько редкое в том регионе, что место получило название «Белый дом» (
Как и на Востоке, новое монашеское движение вызывало трения и проблемы. Немалая доля неприятностей у Иеронима в Риме проистекала из его ревностной заботы о развитии аскетизма среди его покровителей из римской аристократии, вызвавшей особую враждебность общества, когда одна из его духовных подопечных – молодая женщина по имени Блезилла – умерла, очевидно, в результате пощения и излишней религиозной строгости. Иероним также вызывал гнев своим враждебным отношением к сексу и даже к браку, что значительно превосходило общую раннехристианскую чопорность в отношении сексуальности. Ему вместе с греческим философом Пифагором отплатил особо трепетной любовью широко читавшийся в более позднее время автор Винсент из Бове – монах-доминиканец XIII века, написавший наиболее ценимый в эпоху Высокого Средневековья компендиум знаний: «Кто любит свою жену слишком пылко – прелюбодей. Всякая любовь к жене другого, конечно, отвратительна, но и чрезмерная к своей собственной тоже».[637] Иероним был, однако, способен извлекать из основных христианских предпосылок своего времени поддержку, чтобы громить богословов, мыслящих иначе. Первым был Гельвидий, который воспринял буквально Писание, когда в нем говорится, что у Иисуса явно были братья и сестры – а значит, его мать Мария вела нормальную семейную жизнь, а не оставалась постоянно девой. Затем пришла очередь добродушного бывшего монаха Иовиниана, у которого вызвала отвращение аскетическая практика («новая догма против природы», как он назвал ее), и он настаивал на том, что любой крещеный христианин, будь он женатым, целибатным или просто одиноким, имеет равные шансы попасть на Небеса.[638] Развернув кампании с целью навесить на этих двоих для потомков ярлыки богословских извращенцев, Иероним предпринял важный шаг на долгом пути (особенно яркое выражение нашедшем в Западной церкви) признания того, что состояние целибата выше, чем брак.
Более краткосрочной трагедией была неудача, сопутствовавшая стараниям испанского аристократа Присциллиана привить в церкви его собственную форму аскетической жизни. Столько было всего смущающего и умопомрачительного вокруг его карьеры, что не так-то просто восстановить, во что он действительно верил, хотя похоже, что отречение Присциллиана от мира вышло за рамки обычных аскетических устремлений, став некоторой формой гностического дуализма. Определенно он расколол Испанскую церковь на два противоборствующих лагеря. Но при всем том едва ли можно считать прецедентом, достойным подражания для последующего христианства, когда в 385 году в Галлии император-узурпатор Магн Максим принял в церковном споре сторону, противоположную Присциллиану: в стремлении заручиться поддержкой христианского сообщества, Максим казнил этого лидера аскетов и его ближайшее окружение за ересь – именно тогда такое впервые случилось в христианском мире. Он был сожжен на костре – вплоть до XI века единственный западный христианин, к которому применили меру, предписанную императором Диоклетианом для еретиков. Епископ Мартин к великой своей чести горячо выступал против этого проявления императорской тирании и выразил протест в виде своего рода чудотворческой «забастовки», объявив, что его духовные силы ослабли из-за его собственной связи с преступлением, каким бы маргинальным оно ни было. «Когда он исцелял бесноватых, ему требовалось больше времени, чем обычно», – отмечал Сульпиций с необычной скрупулезностью.[639]
