— Империал это сотня бошок?
— Башок, — поправил меня Толикам.
— Ого! — Я присел и начал собирать пластины.
Основная масса которых, была треснутой.
— Дорого не возьмут, — вздохнул Толикам, вертя в руках чешую с трещиной, — старые.
— Нам хватит, — Клоп собирал в снятую и завязанную мешком рубаху.
— А ты, куда их нести то собрался? — спросил корм, разглядывая дверь.
— Так…, — Клоп завис.
— Вон в угол вываливай, потом придумаем, — махнул Чустам в сторону Ларка ковыряющего что-то обломком горшка.
Тут со стороны криворукого раздалось шипение. Все резко повернулись. Ларк, фигура которого слабо угадывалась в полумраке, сидя в углу, сжимал между ногами целый кувшинчик, а в руках у него была выковырянная затычка.
— Ты это, — очнулся Толикам, — вставь обратно и ничего не открывай.
— Почему? — спросил Ларк, вставляя обратно пробку.
— Потому что ты не знаешь что там. А если яд какой?
Понять насколько прав Толикам мы успели по тому, как Ларк обмякло опустился на пол, а вот что-либо сделать, по крайней мере я…. Очнулся я на свежем воздухе в темноте. Голова болела жутко. Рядом лежал Ларк.
— Ну вот, говорю же очнутся, — услышал я голос Чустама когда сел.
Ужасно горел бок. Я, задрав окровавленную рубаху, посмотрел на огромную ссадину.
— Ну, уж извини, там как могли, так и вытаскивали.
— Что это было?
— Сонное зелье наверно.
— Руки бы ему оборвать, — покосился я на Ларка.
— Да ладно, он же не знал, — заступился Клоп.
Парни быстро ввели меня в суть произошедшего. Когда Ларк обмяк, Толикам, Клоп и Чустам сообразили задержать дыхание и рвануть наверх, при этом Толикам чуть не сорвался, уснув, корм его дотаскивал последний метр. Затем Чустам и Клоп, обвязав голову рубахой и задерживая дыхание, вытащили меня и Ларка.
— Сейчас за горшком тем готовимся, — уведомил меня Толикам.
— Зачем?
— Ну, во-первых, надо же новое жильё надо от этой гадости освободить, а во-вторых, представь, если его где по ветру у обоза уронить?
Парни мыслили конструктивно. Практически мы получили мощнейшее химическое оружие.
— Надо часть в отдельный кувшин налить, — я встал и размял шею.
— Зачем? — в свою очередь спросил Толикам.
— А вдруг орки.
Парни промолчали, но в тишине читалось, что они согласны со мной.
Кувшин достал утром Клоп, которому мы намотали на голову мокрую рубаху.
— А зачем мочить? — поинтересовался Толикам.
— Через воду газы плохо проходят, — объяснил я.
Зря я это сделал. После того как достали отраву, пришлось объяснять теорию о газах и молекулах. Так-то по барабану…, просто я её объяснить мог на примере шариков, а Толикам оказался очень настырным. В итоге мы даже краем зацепили молекулярную массу, на которой я собственно и поплыл. Надо к чести данного мира сказать, что особо нового я Толикаму не открыл, за исключением откровения о том, что воздух тоже состоит из молекул и собственно газ это просто форма содержания вещества, но мне кажется, он мне не совсем поверил. Тем не менее, они тут и сами догадывались о мелких частицах, которые переносят запах и яд, как в нашем случае.
Ларк очнулся к обеду. На него было больно смотреть. Не удивлюсь, что если вдохнуть эту штуку в нормальной пропорции, то можно и совсем не проснуться.
В капище (теория Толикама в связи с найденным кувшинчиком более подходила), мы спустились на следующий день. Лакмусовой бумажкой, определяющей наличие сонного зелья, служил я. Никакой дискриминации инвалидов — короткая палочка была моей.
— Спускайтесь! — спустя десять минут прокричал я.
Дверь не хотела поддаваться, может ввиду старости и заклиненности, а может какого либо хитрого замка с той стороны, а то и вообще обвала. Мы даже бревно вырубили для тарана — никаких эмоций от бездушной деревяшки. Деревянность двери, как и отсутствие реакции на наше воздействие вновь подтверждало предположение нашего знатока о магической составляющей этого убежища. Ну не могло дерево просто так выдержать такой период времени и остаться настолько основательным без магии. Комната однозначно была расценена обществом как место нового обитания. И в первую ночь в нём у меня крутились забавные мысли: а что было бы, если бы я не вышел к ним? Они конечно не идеал дружбы, но полез бы я ради Чустама в эту яму? Да и само понятие дружбы, если честно, претерпело в моём мировоззрении некоторые корректировки. Я уж точно не рассматривал её как безоговорочную помощь в сложной ситуации — своя шкура завсегда дороже. Ещё витали мысли о Звезданутом. Как он там, привязанный к дереву? Поймав себя на глупости размышлений, захотелось крикнуть: лоша-ад-ка-а!
Утро началось, не смотря на новое место, с созерцания Чустама у очага.
— Ты вообще спишь когда-нибудь? — спросил я шёпотом.
Он кивнул на костёр. Я встал, а он завалился на моё место. Теплее конечно было значительно, только вот камни пола, на которые мы накидали травы, всё равно отдавали холодом.
