Пока отправляли деда, вывалили ему и проблему с легализацией Клопа. Тот пообещал переговорить со старостой. Конечно, можно было двинуть и до локотства Колотопа, только больно уж далеко и опасно без документов получалось. Да и там потом чтобы отпустили платить, плюс штраф за отсутствие, не факт что дешевле выйдет. Кстати, пока обсуждали как сделать документы Клопу, я понял, структуру привязки местных к балзонству. Все документы селян хранились у старосты, а в случае какой необходимости отъехать, староста мог написать подорожную на руки, то есть, десять дней. Все отлучки на более длительный период, нужно визировать у балзона или его людей. Ну а если вообще вольную печать, дающую право передвижения по локотству, в документ поставить, то надо было выплатить пошлину. В каждом селе пошлина была разной, варьируясь от пятидесяти башок, до нескольких империалов. Ну, или поставить печать у каких-либо имперских структур, например при желании идти в имперскую армию, рекрутёры ставили печать в документе и выдавали старосте расписку о том, что забрали человека. Собственно такой же принцип и в загоне, только там ещё и печатью на виске подкрепляли и медальоном раба. В городе, со слов Чустама была несколько другая структура. Там вольная печать в документ ставилась всем. Ставилась она алтырями в канцелярии балзонства или локотства и соответственно разрешала передвигаться по территориальному субъекту, печать которого стоит в документе. Хочешь ехать дальше — опять плати. Щедро такими печатями награждали военных, давая право проживать в городах. Но главное отличие не в этом, а в самой печати. Сельская вольная, это обычная печать, городская — магическая, то есть при нажатии на неё пальцем владельца документа, она меняла цвет. Остальные различия меня мало волновали, хотя и были. Например, горожанин мог заниматься торговлей или покупать себе недвижимость в городе, селянин — нет. Нам по определённым причинам, документы с городской печатью не светили, наверняка много мороки с получением, а вот сельская….
Дед появился через руки. Так как мы его ожидали и даже знали, с какой стороны приплывёт, то лодку Ларк заметил минут за пятнадцать. К тому времени как дед причалил мы все, включая Огарика, были уже на берегу. Лодка стараниями Клопа и Чустама чуть ли не наполовину влетела на берег.
— О-о-о, как балзона встречаете, — ухмыльнулся дед, обнимая Огарика. — Здоровый, мешок захвати.
Дед вальяжно вышел на берег.
— Да не томи ты…, — не выдержал Чустам.
— Что не томи-то? — наигранно удивился дед. — А где Лакуз?
— Какой Лакуз?
— Лакуз, сын Ганги и Дората из Приречного? — повернулся дед к Клопу.
— Получилось?! — первым воскликнул Толикам.
— А то! Только оба ваших светильника пришлось старосте отдать (один из трёх светильников мы продавать пока не стали — самим пригодится). Так что….
— Да ладно, показывай!
Дед вынул из-за пазухи трубочку, замотанную кожей. Медленно потянул тесёмки и осторожно вынул бумагу:
— О, держите.
Мы сгрудились около Толикама.
— Ха-ныр-к-ск…, — начал по слогам читать нелепые завитушки Клоп.
Если честно, то я думал он не умеет.
— Ханыркское локотство, — перебил его Толикам. — Не туда смотришь. Видишь две печати, то есть одна из них — вольная.
— Как удалось-то? — спросил Чустам.
— Да в соседнем селе, прошлый год, этот самый Лакуз, решил на заработки податься. Нашёл чем виру выплатить, ну и загулял на радостях. Только выпившим его гордость разобрала, что он такой вольный и он давай парней задирать. А парни крепкие — помяли немного, да перестарались. Из родных у него лишь сестра была и с той они словно бараны бодались. Староста села и предложил ей умолчать — жалко парней, ладно, если в рабы не впечатают. Она девка ушлая, согласилась. Токмо одного из парней в мужья взяла, так её никто не брал — толста, да страшна. Ну, а Лакуза схоронили по тихому. Балзонским отчитались, что ушёл. А документы тот староста прибрал. Ну а так как они общаются, вот и пригодились.
— А ты чего ему сказал?
— Сказал, что внучатый племяш свои бумаги потерял, а восстанавливать далеко ехать, да и хлопотно.
— И что, поверил?
— Да какая разница-то?
— Ну да действительно.
— Стой здоровый, — дед перехватил Клопа с мешком.
Пошарив внутри, вынул большую бутыль:
— Новорожденного обмыть.
— О-о-о, — общий гул выразил наше отношение к этому действу.
