«Вы что себе позволяете, соплячки?! Кто дал вам право жалеть Меня?! Это настолько нелепо, что даже не смешно!»
«Хм-м, неужели наша зануда на самом деле та ещё оторва внутри? Дай угадаю, ты из тех скромняжек, которые носят бельё столь откровенное, что целомудреннее вовсе без него?»
Эрио чувствовала той самой интуицией, что они с Коми перешли незримую черту, и сделали то, что Госпожа обозначила «сложной» задачей.
«Знаешь, чему Меня научила очень-очень долгая жизнь? Не торопиться.»
Кошка не знала, прозвучало это больше трагично или зловеще, но верила, что Госпожа в конце концов сменит гнев на милость. По крайней мере, ей этого сильно хотелось.
— Как ножки?
— Всё хорошо. Пойдём дальше.
Шель продолжала упорствовать, не желая становиться балластом. Кошка вздохнула и продолжила движение, стараясь идти медленнее привычного. Иногда она забывалась, поглощённая мыслями и наблюдением за лесом. Тогда приходилось корить себя и постепенно замедляться, чтобы не давать сестре поводов поворчать.
— Постой.
Они прошли совсем немного, когда Шелли потянула за верёвочки. Эрио тут же сняла лук и прислушалась, но в этом ей с сестрой не потягаться.
— Там люди, дерутся.
Шель ткнула в сторону, где должен находиться тракт. Ветер, сегодня особо разбушевавшийся, дул туда же, а значит дорога находилась ближе, чем казалось.
— Посмотрим, или?..
— Издали.
Эрио догадывалась, что сестрой двигали вовсе не доброжелательные чувства, а простецкая практичность: если дерутся — значит есть что-то ценное, а вещички попроще могут и оставить. Конечно, заниматься подобным — плохо. Однако разок это уже помогло выжить. Конечно, теперь у них есть деньги, да только кто знает, когда появится возможность купить того же зерна.
— Ладно, но будь готова бежать.
Спустя пару минут Кошка и сама услышала громкие мужские голоса. Выбрав деревцо поудобнее, она подсадила сестру на самую нижнюю ветку, передала сумку, и дальше пошла в одиночестве.
Эрио кралась, пригибаясь к земле, когда к разбойникам оставались считанные десятки метров. Густой кустарник мешал обзору, но так же прятал её от злобных глаз. Наконец она нашла небольшую прогалину и узрела в чём-то ожидаемую картину расправы. Мужчины в лохмотьях веселились, набивая брюхо из провизии, которую незадачливый торговец с семьёй вёз, очевидно, куда-то на продажу, пользуясь хорошей погодой. На земле лежало семь тел, восемь, включая лошадь, которой зачем-то перерезали глотку. Три точно принадлежали нападавшим, которых смогли зарубить отец и сын. Но на этом их успехи закончились, как и двух женщин, над одной из которых пыхтел мужчина.
Кошке не нравился вид мёртвых тел, её даже слегка замутило. Бедные люди не заслужили такой участи. Особенно та, которую насиловал настоящий дикарь. Против воли присмотревшись к неприглядному зрелищу, она с тревогой задумалась, можно ли спасти последнюю живую жертву, и увидела торчащую из груди рукоять. Глаза, полные слёз, словно смотрели прямо в душу. Вокруг послышался треск пожара, а люди, наслаждавшиеся безнаказанностью, стали похожи на настоящих демонов. Черты жертв преобразились, больше не казались незнакомыми. Рука сама потянулась за стрелой, натянула тетиву, и отпустила.
Кошка поднялась и пошла вперёд, ведь деревья мешали, закрывали обзор, давали мизерный шанс убежать, скрыться от возмездия. Всего семь, ровно столько смертей она собиралась подарить, точнее уже шесть — насильник продолжил дёргаться, лёжа на девушке, но подняться ему больше не суждено. Вторая стрела пронзила затылок единственного, кто не предавался чревоугодию, а пытался отрубить лошади ногу. Следующая выбила глаз тому, что смотрел в её сторону.
Лишь теперь до разбойников дошло, что их убивают. Двое пригнулись и полезли под воз. Пусть, умрут чуть позже. Ещё один застыл на месте, растерянно оглядываясь по сторонам, пока не поймал зубами стрелу и не свалился замертво. А вот последний из живой троицы подобрал с земли щит и выхватил из ножен меч.
— Гра-а!
