И он, дурак, уходит, к стене и прислоняется ухом к трубе. Бледно-желтая облупившаяся краска еле тёплой трубы соприкасается с ухом пьяного небрежного аппаратчика и частично наверняка на ухе и остаётся. Там усыпляюще мерно движется вода, перегоняемая от котла насосом Н-3. Наиль возвращается на место. Сдает Динамо. Вонючий, здоровый мужик, за которого по пьяни умереть не грех, вроде как святой. Почему мы не играем на деньги? Повторяю это вслух, и Юра тихо матерится. А Наиль всё не угомонится:
–Не, ну, я же не один это слышу!
–Наиль, это Юра дышит так, – не выдерживает Динамо. Наступает тишина. А Наиль как будто и не слышит, здорово его опьянило:
– Трубы походу. Воздух наверно попал, – и не понять, шутит он так до последнего или на самом деле грешит на трубы.
Как Юра его не ёбнет, хуй его знает.
После обеда пробивает посрать. Если пиво и не было отравленным, то старым – точно. Только я собираюсь этим заняться, как приходит Северная и зовет нас куда-то в соседний цех за целлюлозой. Я там был последний раз два года назад. Сложное производство ацетата целлюлозы с использованием уксусного ангидрида. Нехорошая тема. Не хотел бы я в этом участвовать.
Наиль уже вообще готовый, взгляд вникуда, спотыкается, что-то про весну говорит. Мы идём вслед за Петровой, слушая о том, что "Киям Рашидович нянчиться не будет с нами", что мы теряем молодость и вообще зря живем. Я еле сдерживаю фекалии. Они наверно уже у сфинктера, как римские солдаты у ворот Карфагена. Его взятие – дело времени.
– Далеко что ли тут? – не выдерживаю.
–Нет, недалеко, Айрат, а ты торопишься? – ох уж, Ольга Петровна, идет впереди, властительница труб и рукавиц. И у неё жопа абсолютно нечеловеческая, сравнение приходит только с банкеткой в родительском доме. Несуразная, угловатая, никто не позарится. Ну никто!
