Я иду вдоль стены, сложенной из золотых кирпичей. Стена нескончаема, я не вижу ей края. Она такая красивая, но я ощупываю ее, словно слепая. Меня восхищает гладкость золотых слитков, и это единственное, что примиряет с безнадежностью и печалью. Я хочу вырваться отсюда, но нужно что-то вспомнить – или кого-то?.. А я не могу. И пока не вспомню, мне суждено брести вдоль золотой стены. Что со мной?..
Почему я без одежды? На мне – только шаль, та самая, в которой я танцевала. И голове ужасно тяжело от пейнеты. Так тяжело, что сейчас сломается шея… Я кутаюсь в шаль, но она вот-вот соскользнет, я еле удерживаю ее… Холодно.
А золотая стена все не кончается… Мне надо выбираться отсюда, но как? Нет никакого выхода. Я не могу блуждать так до бесконечности. Хочется повернуться и пойти назад, но нельзя. Там, за мной – что-то очень страшное.
Или кто-то. Не помню. Как я устала… Последние силы покидают меня. Надо остановиться и отдохнуть. Так и делаю. Прислонившись спиной к стене, ощущаю холод металла. Почему он такой холодный? Золото не должно быть холодным. Золото должно быть теплым, как растопленное масло. Но холод идет от спины, проникая в каждую клеточку моего тела, и меня начинает бить непреодолимая дрожь, перетекающая в выматывающую боль… Боль раскручивается раскаленной спиралью внизу живота и постепенно поднимается вверх, захлестывает, перекрывая дыхание. Почему так больно? Море боли… Я тону в ней, тону, мне не хватает воздуха… Кто-то зовет меня по имени, если только это мое имя… Анна! Анна! Почему вокруг все багровое? Эта шаль закрывает мне лицо и душит. Я не могу вздохнуть. Снимите ее с меня! А чей голос я слышу? Кто зовет меня? Это женский голос – я слышу смерть?..
Красивый голос и чудесный запах. Так, значит, благоухает смерть? Но я была счастлива, когда вдыхала этот аромат – пряный и сладкий одновременно… Запах смерти и любви… Господи, как страшно!
Кто сжимает мою ладонь? Чья горячая рука держит и не дает уйти в темноту? Держи меня крепко. Не отпускай. Я не хочу туда, не хочу! Но темнота засасывает, и я с трудом различаю в ней золотые кирпичи стены. Может, просто позволить ей поглотить себя? Но сильная рука все еще держит. Отпусти, это конец… Я ухожу, и ты остаешься один…
– Она приходит в себя! – Мигель не удержался от громкого возгласа. – Булгаков, она приходит в себя!
– Не вопи, – мрачно произнес Булгаков, заходя в палату. Он подошел к Анне и взглянул на приборы и покачал головой – ему не понравилось то, что он на них увидел.
– У нее дрогнули ресницы, – в голосе Мигеля слышалась надежда.
– Нет… – произнес Сергей, но в это мгновение веки молодой женщины поднялись – тяжело, словно с невероятным усилием.
– Анна! – Мигель жадно схватил ее за руку. Она обвела глазами палату, ничего не видя, никого не узнавая, и мучительно застонала…
– Ей больно! – закричал Мигель и повернулся к Булгакову. – Сделай что-нибудь!
– Она и так под гигантской дозой, – произнес Сергей с сожалением, – больше нельзя.
– Я тебя убью, – зарычал Мигель. – Ей больно! Она стонет!
– Это хорошо, – Булгаков сжал его руку. – Ты понимаешь? Это хорошо! Значит, она выходит из комы.
– Querida! – позвал Мигель, и Булгаков вздрогнул – как-то по-новому прозвучало это слово здесь, в равнодушных больничных стенах, у постели умирающей женщины.
– Она не сможет говорить, – сказал он, – она интубирована[55].
Старая женщина, стоявшая в изножье кровати, подняла на него страдальческий взгляд и произнесла что-то по-испански.
– Она спрашивает, можно ли вытащить трубку, – машинально перевел Мигель.
– Не сейчас. Еще рано, – Булгаков покачал головой. – А где Антон? Почему его нет?
– Не знаю, – отрывисто ответил Мигель, – он резко двинул домой… Не доложил, зачем.
Булгаков вышел, а спустя пару минут вернулся с лечащим врачом. Тот посмотрел на приборы, приподнял безжизненное веко Анны и жестом отозвал Булгакова в сторону.
– Коллега, я не стал бы рисковать. Она крайне слаба.
– Необходимо спросить, кто на нее напал.
– Сейчас неподходящее время задавать ей вопросы, – задумчиво произнес врач, – Реакция может быть самая неблагоприятная. Я бы поостерегся. Ее нельзя волновать. По-моему, она еще ничего не слышит и не понимает.
Они разговаривали вполголоса, так, что погруженный в мысли Мигель не мог их слышать. Он упал на колени перед больничной койкой и держал Анну за руку, время от времени утыкаясь лицом в ее ладонь и что-то бормоча по-испански. Что – разобрать могла только Жики, сидевшая, сгорбившись, с другой стороны в ногах. Время от времени она успокаивающе гладила его по черным жестким волосам и повторяла:
– Silencio… silencio… Tranquilla[56]…
