— Ты что сделал, сука?.. — оторопело пробормотал второй. — Ты что сотворил?..
Бандит, холодея, смотрел в белые глаза на искореженном лице — в них не было ничего кроме брезгливого презрения, а с правой руки ходячего скелета капала кровь, вернее не с самой руки, а с того ошметка плоти, который он той рукой сжимал. И в глазах, которые из белых постепенно становились голубыми, голубыми, словно небо, бандит ясно прочитал и свою смерть. И, осознав это страшное послание, нащупал в кармане нож — финку с наборной ручкой, мастерски сработанной неким вольняшей[309]…
«А когда смерть заглянет в твои глаза, — он ясно увидел перед собой бледное лицо Катрин и ее ненавидящий взгляд, — заглянет вот так — совсем близко, ты поймешь, как она жестока.
— Это ты — жесток, а смерть — милосердна. Она избавит меня от необходимости говорить с тобой, видеть и… чувствовать тебя».
«Я так люблю тебя, сыночек. Я так хочу, чтобы ты был счастлив».
Тошнотворные объятия пьяного сна выпускали его неохотно, а в его обрывках он слышал кошачье мяуканье, озабоченное ворчание по-немецки с мягким баварским акцентом и возмущенный голос Бриджит: «Как он мне надоел!»
— Он очень похож на тебя, Сергей, — Галина Васильевна оторвалась от детской кроватки. — Чудесный мальчик. Глазки такие синенькие! Антон. Антошка. Прекрасное имя.
— Единственное, что не вызвало разногласий, — проворчал Булгаков.
— Антон Сергеевич Булгаков, — словно пробуя на вкус новое блюдо, произнесла Астахова. — Совсем неплохо.
— Да, неплохо, — кивнул Булгаков мрачно. — Если б Антон был жив, стал бы крестным.
— Но Антона нет. Кого позвали?
— Анну. Катрин настояла.
— А ты был против? — удивилась Галина Васильевна.
Сергей замялся. Ему не хотелось посвящать тещу в подробности скандала, вспыхнувшего по этому, для него, разумного атеиста, ничтожному поводу, словно лесной пожар от неосторожно брошенной спички. Хотя, по здравому размышлению, скорее это был плохо затушенный костер — его засыпали песком, залили водой, а он, оказывается, упрямо тлел глубоко, в куче углей, пока не собрался с силами, и не выплеснулся на поверхность неукротимым огненным смерчем. Сергею, по большому счету, было безразлично, кого позвать в кумовья, но капризное упрямство, с которым жена отстаивала кандидатуру Анны, ставило его в тупик. А тот факт, что он, в итоге, так и не понял причины этого упрямства, заставлял его злиться. И он злился до сих пор, хотя с крестин уже прошло полгода.
Анна приехала в Лондон, и они крестили малыша в Успенском Соборе в Вест-энде. И, как Булгаков и ожидал, приезд Анны имел неприятные последствия. Проводив ее на вокзал и посадив в поезд, он вернулся домой и застал Катрин в крайне агрессивном настроении. Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понять — Анна рассказала подруге о визите Виктора, о его неприятных вопросах, а главное — о том, что в подвале рыковского коттеджа не нашли ни одного тела.
— Почему ты снова все от меня скрываешь? — процедила Катрин, когда он все же решился заговорить с ней об этом. — Почему я узнаю подобные вещи не от мужа, а от подруги?
— А что, собственно, произошло? — стараясь сохранять спокойствие, поинтересовался Булгаков. — Чего такого нового тебе сообщила твоя
— в последнем слове прозвучала изрядная доля иронии: после возвращения из Москвы Катрин старательно избегала упоминать имя Анны, как, впрочем, и Кортеса, а уж тем более Рыкова, будто желала стереть из памяти даже воспоминание о казни в Серебряном бору. Но, как бы она ни старалась скрыть чувства, Булгакову несколько раз удавалось застать ее врасплох. И тогда он с тоскливым сердцем замечал похоронное выражение ее лица, закушенные губы — о ком она скорбела? Но готов ли он был услышать ответ на такой скользкий вопрос? И хотел ли он его услышать?
Галина Васильевна исподволь наблюдала за зятем. В последний раз она видела его в подобном мрачном настроении ровно два года назад, когда в Москве он бросил Катрин в больнице, раздираемый неистовой ревностью. Только вот к кому? Галина Васильевна так тогда и не поняла — то ли к Андрею Орлову, бывшему любовнику ее дочери, то ли к Олегу Рыкову — что вообще находилось, по ее мнению, за пределами добра и зла… Но теперь и тот, и другой мертвы, и чего, спрашивается, он бесится?
— Я тебя не понимаю, — осторожно заметила она. — Что ты имеешь против Анны?
— Что я могу иметь против Анны? Просто я полагал, что разумнее выбрать для мальчика крестного отца, а не крестную мать. Вот и все. Но после родов Катрин стала…
— Да? — насторожилась Астахова.
— Неуправляемой, — неохотно выдавил Булгаков. — Неразумной.
Галина Васильевна усмехнулась:
— Моя дочь никогда не отличалась рассудительностью. Но ты, ты, здоровый, и хотелось бы надеяться, разумный мужик, ответь мне — кому понадобилась эта хренова ее поездка в Париж, да еще в одиночестве? В конце концов, поехали бы вместе, втроем!
