«Ты мой любимый сынок», — голос матери прорывается сквозь плывущий в предутренней мгле сон. «Олежек, маленький мой!» Прикосновения нежных рук… Тепло материнской груди, к которой он прижимается всем телом… Запах Шанели, ее любимых духов… Он слышит голос отца: «Марина, оставь его, пускай спит». «Лева, он плачет, ему больно, ему плохо!..» «Ничего, просто кошмар приснился, погаси свет, и пойдем, я тебя жду». «Лева, я не оставлю его…» «Ты не сможешь быть всегда с ним, пусть приучается быть один». «Я не хочу, чтобы мой сынок был один, я никогда его не брошу. Мой мальчик должен вырасти счастливым». «Мамочка, мамочка моя!» Он всхлипывает во сне, а мир вокруг рушится, оползают стены уютного дома, очертания детской становятся зыбкими… «Сыночек мой…» Голос тонет в грохоте железа и тяжелых шагов: «А-а!!! Мразь, давай, мразь, вставай, поднимай свою чертову задницу!» Чьи-то грубые лапы его подхватывают и волокут прочь из темной камеры, по длинному коридору на улицу, на холод, невзирая на то, что на нем только джинсы и хлопковая рубашка, и бросают в липкую грязь, под дождем, и тот хлещет по телу — удары сотни хлыстов обрушиваются на него: «Мама, мамочка, больно». Только недавно затянувшаяся рана на животе горит нестерпимо и так же разрывается рубец на лице и, кажется, боль кончится, только когда он испустит дух. Удар по спине, потом по почкам: «Господи, за что…»
— Что-то фраерок наш совсем расклеился.
— Может нам его пожалеть и прикончить здесь по-тихому, чтоб не мучился?
«Наконец-то… нож в сердце и все. Только бы скорее…»
— Э-э, нет, приказ есть приказ — нельзя, чтоб он дешево отделался.
— Ну тогда, врежь ему еще… для ума.
Еще один удар пришелся как раз в живот, практически по шву: «Да что ж вы за уроды… — прохрипел он. — Убейте, наконец».
— Это ты кого уродом назвал? — рука вцепилась ему в волосы и приподняла голову — только для того, чтобы вновь впечатать его лицом в грязь, да еще наступить на затылок. — Жри, сука, жри, кому сказал!
— Давай-ка его обратно на нары, а то что-то я замерз и промок…
Его вновь тащат — сначала по земле, затем по цементному полу, снова гремит засов и его кидают на покрытую жалким одеялом шконку. — Притарань-ка воды, надо ему душ принять…
Наконец его оставляют в покое — только чтобы спустя несколько минут окатить ледяной водой с головы до ног.
— Опа! — слышит он хамский голос. — Так-то лучше. Ну что, мальчик? Готов стать девочкой?
«Что он говорит, проклятие, что он говорит?» Он с трудом открывает заплывшие от кровоподтеков глаза — перед ним маячат две фигуры — они кажутся ему огромными. От уголовников воняет нестерпимо перегаром и дешевым табаком, а еще почему-то мочой…
— Давай-ка, стягивай штаны! — звучит приказ.
— Оглох, не слышит. А говорят, на рояльке лабал. Эй, слышь, пидор, это правда?
«Нельзя с ними говорить. Нельзя. Это унизительно. Молчать. Главное — молчать».
— Сам штаны не скинешь, мы тебе поможем, — вновь удар ногой в живот и из горла невольно вырывается стон.
— Ты, может, стесняешься? Так только скажи, мы отвернемся, ведь отвернемся, жирный, да?
«Жирный?.. Почему он говорит — жирный? Это не обо мне… Кличка, наверно… Странно… Ведь оба тощие, как… как… О чем я думаю?.. Ведь они меня сейчас… как это у них называется?.. Опустят. Нет, пусть лучше убьют. Не похоже, что мне предоставят выбор. Интересно, все это тоже предусмотрено их development and training program[307]? Старая сука, будь она проклята».
Тем временем, тот, кого назвали «Жирным», ухватил его за края штанин и стал вытряхивать из них, словно картошку — исхудавшего настолько, что одежда висела на нем, как на пугале, а джинсы без ремня сваливались. Он не просто исхудал — у него практически не оставалось физических сил, а питание в le camp d’exercice préparatoire[308] укреплению здоровья не способствовало — каждый день здесь становился тестом на выживание.
«Жирный», тем временем, продолжал сдергивать с него джинсы. «Ну, что ты там возишься?» — недовольно пробурчал его напарник, закуривая папиросу. «Щас, щас, — пыхтел «Жирный». — Щас мы его… того…
«Надо сосредоточиться. Представить очень четко, где находится морда этого подонка. У меня будет только один шанс. Они думают, я не смогу защищаться, и, в общем, они правы. Только один шанс. И скорее, если я буду стреножен собственными штанами, то это конец…»
Резкий выпад правой ногой — и «Жирный» охнул, получив удар в подбородок. Тайная пружина подбросила его жертву, и он вскочил, но вопреки ожиданиям, не бросился с воплями к двери, а занял оборонительную стойку.
— Ты гляди! — хмыкнул второй, попыхивая невозмутимо папироской. — Он еще дергается. Что, «жирный», крепко он тебя приложил?
— Я ему сейчас очко порву, — пообещал тот, ощупывая небритую морду. — Ну, сука, я тебя сейчас…
Он двинулся вперед, угрожающе набычившись. Но тот, к кому он приближался, не отступил, а сделал неуловимое движение к его горлу — «жирный» даже не понял, что произошло, а хрипя, стал падать к его ногам, выпучив глаза и инстинктивно обхватив себя за шею «Хр-р-р…»
