— Немедленно в больницу! — требует он, и Анну укладывают на каталку. Она даже не сопротивляется — нога вновь болит так, что она с трудом различает лица. — Сообщите мадам Перейра, — шепчет она, теряя сознание, — и Франсуа…
Первое, что увидела Анна, когда рассеялся белесый туман, и она пришла в себя в больничной палате, было взволнованное лицо Пако. Сидя рядом с кроватью, он держал ее за руку. Заметив, что она открыла глаза, он с облегчением выдохнул: «¡Gracias a Dios!»[359]
— Что случилось? — прошептала Анна, пытаясь приподняться.
— У тебя была судорога. Болевой шок. И нервное истощение.
— Ну, что за глупости…
— Нет, любимая, это не глупости. Сейчас мы поедем на улицу Жирардон, ты соберешь вещи, и мы уедем.
— Я не могу, — Анна с трудом говорила. Голова была тяжелая, а ног она не чувствовала вовсе. — У меня спектакли.
— У тебя отпуск по болезни, — спокойно возразил Франсуа. — На две недели. Жоэль уже поставил вместо тебя твою дублершу.
— Это невозможно! — на глаза Анны навернулись слезы. — Он вот так просто отказался от меня?
— Отказался? — хмыкнул Альба. — Он орал, что уволит всех, кто присутствовал при твоей судороге и позволил тебе вернуться на сцену. Иветт забилась от него подальше в какую-то щель, и с тех пор ее никто не видел.
— Надеюсь, ты шутишь?
— Ну, как здесь наша героиня? — в палату вошла Жики.
— Уже лучше. Я сообщил ей, что она в отпуске. Особой радости не заметил.
— Я так и знала, — тангера не удивилась. — Ничего, всего две недели.
— Собираюсь увезти Анну в Севилью, в Palacio de las Dueñas. Не желаете поехать с нами, мадам?
— Зачем я вам? — усмехнулась Жики. — Обойдетесь как-нибудь без меня…
— Но как же… — попыталась возражать Анна.
— Любимая, я хочу официально объявить о нашей помолвке, — заявил Альба довольно решительно, но в светлых глазах его таилась смутная тревога.
— О помолвке? — встревожилась Анна. — Но я ведь…
— Анна… прошу тебя… Скажи наконец «да».
— Почему сейчас? — в ее голосе послышался самый настоящий испуг и Жики вскинулась:
— Франсуа, не давите на нее! — но он словно не слышал старую даму:
— Потому что… потому что… Да чего ты боишься? Меня?
— Нет, — прошептала Анна. — Тебя я не боюсь.
— Тогда кого? Или чего?
— Ничего и никого! — отрезала она гордо. — И… да.
— Что — да? — автоматически спросил Франсуа.
— Пако, ты что, издеваешься? — хихикнула Анна. — Я согласна стать твоей женой.
Франсуа с облегчением выдохнул и наконец его напряженное лицо осветила улыбка: — Ты не можешь представить себе, как я счастлив.
— И я, — откликнулась Жики. — Наконец-то я за тебя, детка, спокойна. Анна улыбнулась: — И что теперь?
— Теперь, по традиции, я должен устроить прием и официально представить тебя всей родне. Что и сделаю в Севилье.
— Готова ли я к такому испытанию? — в голосе Анны не было уверенности.
— Только в том случае, если ты будешь хорошо себя чувствовать, — он коснулся губами ее ладони. — А вы как считаете, мадам? — обратился он к Жики.
— Давно пора, — проворчала тангера. — Вот на такое событие я бы приехала.
— Считайте это официальным приглашением. Я пришлю за вами самолет.
— Ну, как же без самолета, — не удержавшись, фыркнула Анна. Что ж, вероятно, так и должно быть…
Она и Франсуа улетели в Севилью тем же вечером.
Описав крутую дугу, Булгаков затормозил. Снег легко скрипнул под лыжами. Горный воздух был прозрачно чист, и Сергей вздохнул полной грудью. Как жаль, что Катрин нет рядом — несомненно, ее бы восхитил открывающийся вид — голубоватые склоны, величественные гигантские ели, игрушечный городок Майрхофен, раскинувшийся внизу. С того места, где остановился Булгаков, было видно, как по вертикальному «черному склону» летит кто-то безумный — похожий на ястреба, падающего камнем на выслеженную жертву. Сам Булгаков по молодости лет баловался подобным «экстримом», но после женитьбы он чувствовал ответственность — не за себя, но за женщину, которую любил.
И теперь, максимальное, что он позволял себе — это «красный склон», и то получал выговоры от жены, иногда дожидавшейся его на старте и в ледяном оцепенении наблюдавшей за тем, как ее муж несется со скоростью болида…
Он перестал таскать ее с собой, клятвенно пообещав, что никогда не выйдет на черную трассу. И пока слово свое держал, лишь иногда с завистью наблюдая за экстремалами на практически отвесном склоне.
— Впечатляет, — раздался серебристый голос за спиной. Он повернулся и увидел тонкую фигурку, затянутую в черный комбинезон. Верхнюю часть лица женщины закрывали непроницаемо черные же Oakley, но из-под шлема выбивались белокурые локоны, а губы, несмотря на мороз, были свежи и манящи.
— Мы уже встречались? — спросил он. Что-то неуловимо знакомое мелькнуло в памяти, при взгляде на этот рот, похожий на упругий бутон розы, но он не успел схватить воспоминание за сверкающий хвост. Лыжница чуть улыбнулась — Вы забыли? — она сдвинула маску на лоб, и он увидел светлые блестящие глаза. — Три года назад, в Париже. У мадам Перейра. Вы были с женой. Очень красивая женщина.
