– Я очень горд, сударыня, предпочтением, которое вы мне оказали.
– Господин Бернар… вы умеете драться?
– Да, сударыня, – ответил он в удивлении.
– Но я хочу сказать – хорошо драться… очень хорошо.
– Достаточно хорошо для дворянина и, конечно, нехорошо для учителя фехтования.
– Но в стране, где мы живем, дворяне лучше владеют оружием, чем профессиональные фехтовальщики.
– Правда, мне говорили, что многие из них тратят в фехтовальных залах время, которое они гораздо лучше могли бы употребить.
– Лучше?
– Конечно. Не лучше ли беседовать с дамами, – прибавил он, улыбаясь, – чем обливаться потом в фехтовальном зале.
– Скажите, вы часто дрались на дуэли?
– Слава Богу, ни разу, сударыня. Но почему вы меня спрашиваете об этом?
– Заметьте себе на будущее, что никогда нельзя спрашивать у женщины, почему она делает то или другое. По крайней мере, так принято у благовоспитанных господ.
– Я буду соблюдать это правило, – ответил Мержи, слегка улыбаясь и наклоняясь к шее лошади.
– В таком случае… как же вы сделаете завтра?
– Завтра?
– Да. Не притворяйтесь удивленным.
– Сударыня…
– Отвечайте на вопрос. Мне все известно. Отвечайте! – воскликнула она, протягивая к нему руку царственным движением. Кончик ее пальца коснулся обшлага де Мержи, что заставило его вздрогнуть.
– Я постараюсь сделать как можно лучше, – наконец ответил он.
– Мне нравится ваш ответ! Это ответ не труса и не забияки. Но вам известно, что при дебюте вам придется иметь дело с очень опасным человеком?
– Что ж делать! Конечно, я буду в большом затруднении, в таком же, как и сейчас, – прибавил он с улыбкой. – Я видел всегда только крестьянок, и вот в начале своей придворной жизни я нахожусь наедине с прекраснейшей дамой французского двора.
– Будем говорить серьезно. Коменж – лучший фехтовальщик при этом дворе, столь обильном головорезами. Он – король «заправских» дуэлистов.
– Говорят.
– Ну и вы нисколько не обеспокоены?
– Повторяю, что я постараюсь вести себя как можно лучше. Никогда не нужно отчаиваться с доброй шпагой и с помощью Божьей.
– Божья помощь!.. – прервала она презрительно. – Разве вы не гугенот, господин де Мержи?
– Да, сударыня, – ответил он с серьезностью, как всегда привык отвечать на подобный вопрос.
– Значит, вы подвергаетесь еще большему риску, чем другие.
– Почему?
– Подвергать опасности свою жизнь – это еще ничего, но вы подвергаете опасности нечто большее – вашу душу.
– Вы рассуждаете, сударыня, согласно понятиям вашей религии; понятия моей религии более утешительны.
– Вы играете в опасную игру. Вечные мучения поставлены на ставку, и почти все шансы – против вас.
– В обоих случаях получилось бы одно и то же; умри я завтра
– Это еще большой вопрос, и разница очень большая! – воскликнула она, задетая тем, что Мержи выставляет ей возражения, взятые из ее же верований. – Наши богословы объяснили бы вам…
– О, не сомневаюсь в этом, они ведь все готовы объяснять, сударыня; они берут на себя смелость изменять Евангелие по собственной фантазии. Например…
– Оставим это! Нельзя минуты поговорить с гугенотом без того, чтобы он не начал цитировать по всякому поводу Священное писание.
– Потому что мы его читаем, а у вас даже священники его не знают. Но поговорим о другом. Как вы думаете, олень уже затравлен?
– Значит, вы очень привязаны к вашей религии?
– Вы первая начинаете, сударыня.
– Вы считаете ее правильной?
– Больше того, я считаю ее наилучшей, единственно правильной, иначе я переменил бы ее.
– Брат ваш переменил же религию.
– У него были свои причины, чтобы стать католиком; у меня есть свои, чтобы оставаться протестантом.
– Все они упрямы и глухи к убеждениям рассудка! – воскликнула она в гневе.
– Завтра будет дождь, – произнес Мержи, глядя на небо.
– Господин де Мержи, дружба к вашему брату и опасность, которой вы подвергаетесь, внушает мне сочувствие к вам…
Он почтительно поклонился.
– Ведь вы, еретики, не верите в мощи?
Он улыбнулся.
– И прикосновение к ним у вас считается осквернением… Вы бы отказались носить ладанку с мощами, как это в обычае у нас, римских католиков?
– Обычай этот кажется нам, протестантам, по меньшей мере бесполезным.
– Послушайте. Раз как-то один из моих кузенов повязал на шею охотничьей собаки ладанку, потом на расстоянии двенадцати шагов выстрелил в нее из аркебузы крупной дробью…
– И убил собаку?
– Ни одна дробинка ее не тронула.
– Вот это чудесно! Хотел бы я, чтобы у меня была такая ладанка!
– Правда? И вы бы стали ее носить?
– Разумеется; раз ладанка собаку защитила, то тем более… Но постойте, я не вполне уверен, стоит ли еретик собаки… принадлежащей католику, понятно.
Не слушая его, госпожа де Тюржи быстро расстегнула верхние пуговицы своего узкого лифа, сняла с груди маленькую золотую коробочку, очень плоскую, на черной ленте.
– Берите, – сказала она, – вы мне обещали, что будете ее носить. Когда-нибудь вы отдадите мне ее обратно.
– Если смогу, конечно.
– Но, послушайте, вы будете ее беречь… никаких кощунств! Берегите ее как можно тщательнее.
– Она мне досталась от вас, сударыня!
