– И это голос Тюржи? – смеясь спросила она с очень ясным испанским акцентом.
– Точь-в-точь!
– Ошибка, ошибка с вашей стороны, сеньор Бернардо: меня зовут донья Мария, донья Мария де… Позднее я вам скажу свое другое имя. Я – дворянка из Барселоны; отец мой, который держит меня под строгим присмотром с некоторого времени, отправился путешествовать, и я пользуюсь его отсутствием, чтобы развлечься и посмотреть на парижский двор. Что же касается Тюржи – перестаньте, прошу вас, говорить мне об этой женщине; мне ненавистно ее имя, она самая злая женщина при дворе. Кстати, вы знаете, каким образом она овдовела?
– Да, мне что-то рассказывали.
– Ну и что же вам рассказывали? Говорите.
– Что, застав мужа за слишком нежным объяснением с одной из камеристок, она схватила кинжал и ударила его довольно сильно, так что бедняга через месяц от этого умер.
– Поступок этот вам кажется… ужасным?
– Признаться, я его оправдываю. Говорят, она любила своего мужа, а ревность я уважаю.
– Вы говорите это потому, что думаете, что перед вами Тюржи, а в глубине души презираете ее, уверена в этом.
В голосе слышались грусть и горечь, но это не был голос Тюржи. Мержи не знал, что и подумать.
– Как! – произнес он. – Вы испанка и не питаете уважения к ревности?
– Оставим это!.. Что это за черная лента у вас на шее?
– Ладанка.
– Я думала, вы протестант.
– Это правда. Но ладанку дала мне одна дама, и я ношу ее на память о ней.
– Послушайте! Если вы хотите мне понравиться, вы не будете больше думать о дамах. Я хочу быть для вас всеми дамами! Кто дал вам эту ладанку? Опять Тюржи?
– Право, нет.
– Вы лжете!
– Значит, вы госпожа де Тюржи!
– Вы выдали себя, сеньор Бернардо.
– Каким образом?
– Когда я встречусь с Тюржи, я спрошу у нее, почему она делает такое кощунство, давая священные предметы еретику.
С каждой минутой неуверенность Мержи усиливалась.
– Я хочу эту ладанку! Дайте ее сюда!
– Нет, я не могу ее отдать.
– Я так хочу! Посмеете ли вы мне отказать?
– Я обещал ее вернуть.
– Глупости! Пустяки – такое обещание! Обещание, данное фальшивой женщине, ни к чему не обязывает. Притом будьте осторожней: может быть, вы носите наговоренную вещь, какой-нибудь опасный талисман. Тюржи, говорят, большая колдунья.
– Я не верю в колдовство.
– И в колдунов тоже?
– Верю немного в
– Послушайте, дайте мне ладанку – и я, может быть, сниму маску.
– Ну, право же, это голос госпожи де Тюржи!
– В последний раз: дадите вы мне ладанку?
– Я вам ее верну, если вы снимете маску.
– Ах, вы меня выводите из терпения с вашей Тюржи! Любите ее на здоровье, мне что за дело!
Она повернулась в кресле, будто надулась. Атлас, покрывавший ее грудь, быстро подымался и опускался.
Несколько минут она хранила молчание, потом, быстро повернувшись, произнесла насмешливо:
– Vala me Dios V. М. no es caballero, es un monje[41].
Ударом кулака она опрокинула две зажженные свечи на столе, половину бутылок и блюд. Свет сейчас же погас. В ту же минуту она сорвала с себя маску. В полной темноте Мержи почувствовал, как чьи-то горячие губы ищут его губ и две руки крепко сжимают его в объятиях.
Ночью все кошки серы.
На соседней церкви пробило четыре часа.
– Господи, четыре часа! Я едва поспею вернуться домой до рассвета!
– Как, злая! Оставить меня так скоро?
– Нужно! Но мы скоро опять увидимся!
– Увидимся! Но дело в том, дорогая графиня, что я вас совсем не видел.
– Какой вы ребенок! Бросьте вашу графиню! Я донья Мария, и, когда рассветет, вы увидите, что я не та, за кого вы меня принимаете.
– С какой стороны дверь? Я сейчас кликну кого-нибудь.
– Не надо. Помогите мне встать с кровати, Бернардо; я знаю комнату и сумею отыскать огниво.
– Осторожней, не наступите на битое стекло; вы вчера много его набили.
– Пустите меня: я сама все сделаю.
– Нашли?
– Ах да, это мой корсет. Пресвятая Богородица! Что мне делать? Я все шнурки перерезала вашим кинжалом!
– Нужно спросить другие у старухи.
– Не шевелитесь, я сама сделаю. Adiós, querido Bernardo![42]
Двери открылись и сейчас же опять захлопнулись. Громкий смех раздался из-за двери, Мержи понял, что добыча его ускользнула. Он сделал попытку догнать ее, но в темноте натыкался на мебель, запутывался в платьях и занавесках и все не мог найти дверей. Вдруг двери открылись, и кто-то вошел с потайным фонарем. Мержи сейчас же схватил в охапку женщину, несшую фонарь.
– Ага, попались! Теперь уж я вас не выпущу! – кричал он, нежно ее целуя.
– Оставьте же меня в покое, господин де Мержи! – произнес грубый голос. – Можно ли так тискать людей?!
Он узнал старуху.
– Чтоб черт вас побрал! – воскликнул он.
Он молча оделся, забрал свое оружие с плащом и вышел из дома в таком состоянии, будто человек, пивший превосходную малагу и хвативший, по недосмотру слуги, стакан из бутылки противоцинготной настойки, долгие годы остававшейся забытой в погребе.
