Он взял меня за руку и подвел к стене огня. Она рухнула, как только мы подошли ближе, и наши шаги утонули в полосе мгновенной тьмы, за которой почти сразу последовала узенькая тропинка: солнечный свет просачивался сквозь ветви над головой, выгнутые аркой; по сторонам цвели фиалки. Тропа привела нас к выложенному плиткой патио; зеленобелый газебо — на его дальнем краю. Мы поднялись по ступеням внутрь к хорошо сервированному столу: холодные кувшины с соком и корзинки теплых булочек под рукой. Он сделал жест, и я уселся. С его следующим жестом возле меня возник графин с кофе.
— Вижу, ты припомнил мое утреннее нарушение этикета, — сказал я, — подаренное Отражением Земля. Спасибо.
Он слегка улыбнулся, кивая и усаживаясь напротив меня. Птичье пение, которое я не смог идентифицировать, звучало с деревьев. Ласковый ветерок шуршал листьями.
— Чем ты намерен заняться в эти дни? — спросил я его, наливая кофе в чашку и разламывая булочку.
— В основном, смотреть на сцену, — отозвался он.
— Политическую сцену?
— Как обычно. Хотя недавний опыт в Эмбере склонил меня к тому, чтобы рассматривать ее как часть куда большей картины.
Я кивнул.
— И твои расследования с Фионой?
— И они тоже, — ответил он. — Они случились в очень необычные времена.
— Я заметил.
— И похоже, что конфликт ЛабиринтЛогрус проявился в мирских событиях столь же явно, как и в масштабе космоса.
— Я тоже чувствую это. Но у меня есть предубеждения. В партию космоса меня списали рано и без карты подсчета очков. Можно подумать, я недавно обежал все округи и подтасовал каждый путь — к той точке, где мои дела покажутся частью большей картины. Мне это не совсем нравится, и если бы у меня был какойнибудь способ отделаться от этих хвостов, я бы его использовал.
— Хм, — сказал Мандор. — А что если вся твоя жизнь целиком была изучением подтасовки?
— Я бы не чувствовал ничего хорошего, — сказал я. — Полагаю, я чувствовал бы себя так же, как сейчас, только еще напряженнее.
Он сделал жест, и передо мной появился изумительный омлет, преследуемый опоздавшим на мгновение дополнительным блюдом жареной картошки, смешанной с чемто вроде зеленых чилли и лука.
— Все это гипотетично, — сказал я, принимаясь жевать, — разве нет?
Последовала длинная пауза, так как Мандор жевал, потом он сказал:
— Помоему, нет. Помоему, долгое время и до сих пор Силы клокотали бешено, но мы, наконец, подошли к концу игры.
— Что заставляет тебя влезать в эти дела?
— Началось это с тщательного обдумывания событий, — сказал он. — Затем последовали формулировка и тестирование гипотез.
— Избавь меня от лекции по использованию научного метода в теологии и человечьих политиках, — сказал я.
— Ты спросил.
— Верно. Продолжай.
— Тебе не кажется странным, что Савалл угас как раз тогда, когда одновременно свершилось так много событий из тех, что долгое время были в подвешенном состоянии?
— Когданибудь ему пришлось бы уйти, — сказал я, — и все недавние потрясения, вероятно, хорошо этому поспособствовали.
— Выбор времени, — сказал Мандор. — Стратегическое расположение. Согласованность действий.
— Для чего?
— Чтобы посадить тебя на трон Хаоса, конечно, — ответил он.
Иногда слышишь чтонибудь неприятное, и — все. В другой раз слышишь чтонибудь невероятное, и оно откликается эхом. Странное мгновенное ощущение невероятного знания, которое — и все время! — просто недосуг подобрать и изучить. По правилам, мне следовало бы подавиться при заявлении Мандора, затем фыркнуть чтонибудь вроде: «абсурд!» Я странно воспринимал эту ситуацию — было умозаключение Мандора верным или нет — словно здесь нечто большее, чем догадка, будто существовал некий всеобъемлющий план по выдвижению меня в круг власти во Дворах.
Я сделал затяжной, медленный глоток кофе. Затем:
— Да ну? — сказал я.
Я чувствовал, что улыбаюсь, пока он искал мой взгляд, изучал мое лицо.
— Ты принимаешь участие в попытках сознательно?
Я снова поднял чашку с кофе. Я чуть было не сказал: «Нет, конечно, нет. Я впервые об этом слышу». Затем я припомнил, как отец рассказывал мне о том, что он втянул тетю Флору в изложение жизненно важной информации для подлечивания отцовской амнезии. Меня впечатлила не столько ловкость, с которой он это проделал, сколько факт, что его недоверие к родне было за пределами сознания, в виде чистого рефлекса. Не пройдя через все семейные свары, где бывал Корвин, я ощущал нехватку чувств такого высокого накала. И Мандор, и я всегда хорошо уживались, невзирая на то, что он был старше на несколько столетий и в некоторых вопросах мы имели весьма отличающиеся вкусы. Но вдруг на столь высоких ставках, тот негромкий голос, о котором Корвин поминал, как о худшей, но более мудрой половине, подсказал: «Почему бы нет? Можешь попрактиковаться, малыш», — и, поставив чашку, я решил попытаться, просто попробовать, как это на ощупь.
— Не знаю, имеем ли мы в виду одно и то же, — сказал я. — Но почему бы тебе не рассказать мне о середине игры… или, наверное, даже о начале… о том, что привело тебя сейчас к поспешному выводу.
