А Иош по сей день заламывает крылья, когда видит, что творят его последователи со всеми остальными. И опять туда рвётся. – Мало тебя распинали? – вопрошаю. – Там давно другие методы, – отвечает. – Надо возвращаться, пока Иерусалим в клочья не разнесли и планету вообще не взорвали к ядрёной матери.
А Даниил хоть бы хны. Ясное дело, кровь-то не своя. Илья вякает рифмами, да кто станет его слушать? Илью теперь только гадалки и видели в хрустальных шарах.
Вот почему Бодэхай, сынок Сарины и Гавриила, вырос тихоней? Сидит себе, глушит нектар, налопается амброзии и гладит пузо, чешет пятки, медитирует, всё путём, только ленится творить, прикрываясь нирваной. Говорите, воспитание? Выходит, мы с Кибелой плохо воспитывали?
Раз наш Алхэню, по примеру Иошалэ отбился от рук и следом за тем шастанул в народ, хорошо, без креста обошлось, да тоже неладно. Теперь просится назад, ноет, всё не так, ребята, дескать, не поняли его. А кого поняли? Да, но Алхэ, мол, особенно не поняли. Один Бодэхай тихонечко дошел до сознания со своей нирваной, а Алхэ с Иошом только и спорят, кого затолковали страшнее да перепутали сложнее, и рвутся исправлять положение. Лилит с Кибелой воют волками, машут крыльями, просят Сарину посодействовать, не тут-то было: отговорить упрямцев пока не удалось.
А тут ещё у Люсика половое созревание, как раз в духе папаши. Отыскал себе такую оторву – змея похлеще всех известных предыдущих, и опять же египтянка. Теперь уже всё население чёрной дыры встало на уши. И пошло. Одни вопят "Нефертити! Нефертити!" Другие наоборот: "Клеопатра! Клеопатра!" И шапками кидают. Нашла коса на камень. А сколько той власти в чёрной дыре?
– Да я на обеих крыльями махал, – ворчал Илья. – Подумаешь, две зловредные тёлки не поделили бриллиантов. Тут вон поэтесса одна мне плачет в хрустальный шар...
Я шарахнулся, ещё замахал руками, но не тут-то было: Илья вяжется, бормочет об извечной страдалице, которая как сорвётся в грубый мир, так обязательно неприятности: то её изнасилует какой-то вонючий Агамемнон, то сожгут живьём на костре, то сама от ужаса удавится на двери, и теперь взялась за своё... Казалось бы, всё хорошо, осела в цивилизованной стране, живи себе, испытывай программы, так нет... Ну не женщина, а кремень, ничто её не взяло. Снова строчит стишки, а чтоб выжить, гадает на чём попало, да торгует, чем ни попадя. Ну так скажи спасибо, что не моешь посуду в забегаловке, что вообще есть работа... А хочешь романы тискать, тогда не жалуйся на то, что поклонники после твоих поэтических откровений спрашивают: "А какая у вас профессия?" И нечего на это жаловаться, хоть камер-юнкером, а всё же польза, не дурацкие тебе рифмы.
Тут я поддакнул сдуру: – Розы-шмозы... Тля-Рубля... Бармалей-азохынвэй... Короче, чушь собачья.
– Ты что, совсем? – возмутился Илья, даже заикаться стал. – Не стыдно?
Да я-то тут при чём? Я, что ли, устанавливал порядки? Кстати, рассказывают, в чёрной дыре всё гораздо хуже: на художниках вообще пашут землю, даже если самая бездарь, только и умеешь, скажем, что рисовать портреты больших хозяев или записывать биографии знаменитостей, а и тебе придётся потеть. Преисподняя – это вам не Голливуд. Своя справедливость у Мафусаила: не одним гениям вкалывать в каменоломнях.
Обозвал я в сердцах Илью завистником и тут же пожалел: разобиделся, бедняга, до того, что пошел кидаться своими хрустальными шарами, и опять же мне в нос. Чуть-чуть не дошло до кровопролития.
Такая вот ситуация. Да что чёрная дыра! Пускай Мафусаил там и разбирается со своим Люцифером пусть. У нас своих ситуаций на каждую эпоху не расхлебать.
Что делать? Делать-то что? Вот она, свобода выбора, всем лезет боком, а не отберёшь. Разве что послать их всех подальше, чтоб катились в преисподнюю, а нам всё сначала, строить новый мир... Мы наш, мы новый мир построим... На свою голову... Ну и лепить новых Адама и Еву. А с готовыми что делать? Кое-кто радуется: "Апокалипсис! Апокалипсис!" И Сарина туда же, и Даниил тут как тут... Вопят, дескать, ошиблись, не того чего-то понапихали в гены человекам, ну и в мозги соответственно, опять же, почему-то забыли о крыльях. А люди всё равно устремились вверх, уж с известной башней так по языкам получили, нет, снова рвутся в небо, добираются до нас.
А кстати, что за Апокалипсис вдруг Апокалипсис?
Илья посмотрел на меня недоверчиво: – Неужели не слыхал эту историю?
– Откуда? – отвечал я. – Я-то не собираю сплетен.
– Вечно ты, Михаил, не от мира сего, – упрекнул Илья. – Это не от тебя ли Бодэхай набрался про трёх обезьянок?
– Какие ещё обезьянки?
– Снова не понимаешь, да? – в глазах Ильи начали загораться молнии. – Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу, не знаешь, да?
– Ну знаю, ну и что? – недоумевал я.
– А то, что тебя, начиная с пресловутой яблони, эта политика ещё ни разу не спасла, или я не прав?
– А не пошёл бы ты со своей политикой?
Надоел мне этот Илья. Я его тихо-мирно расспрашиваю про Апокалипсис, а он мне развел тут целую дискуссию... Сочинитель фигов...
