Сразу после Пасхи оба Ростиславича, слепой Василько и зрячий Володарь, изготовились вторгнуться во владения Давида.
Княгиня Ланка, заламывая руки, заходилась в рыданиях.
— Господи! Что содеяли с сыночком моим возлюбленным! Боже мой! Звери экие! Кровопивцы! Ироды! Хуже иродов! Сатана — отец их! В геенне... геенне огненной гореть душам их подлым! — громко вещала она. — Будьте же прокляты, клятвопреступники гнусные! Ты! — бросилась княгиня-мать к Володарю. — Ты кровью должен за кровь Василька отмстить! Сгуби Давидку! Убить пошли ко Святополку! Яко брата егового Нерадец убил!
Володарь жестом приказал отрокам увести из палаты слепого брата и поспешил закрыть двери. Вовсе не хотелось, чтобы крики матери слышали лишние уши.
— Прошу тебя, успокойся! Возьми себя в руки! Понимаю: великое зло сотворили Игоревич со Святополком. Но нам главное теперь — оберечь волости свои. К Мономаху уже послано. Помог бы Игоревича одолеть, если что. Про Давидку же... Ты не забывай, что сестра наша Елена за ним замужем...
— Дура она набитая, Елена твоя! — зло скривилась Ланка. — «Мне шо? То ваши дела!» — Вот и все слова её! Но как позволили? О чём думали?! Экие ж злодеи мерзкие! — восклицала, всплескивая в отчаянии широкими рукавами чёрного платья, вдовая княгиня. — Святополка-го, верно, Гертруда подговорила! — вдруг заметила она уже чуть спокойнее. — «Тётушка!» Всех ить нас она ненавидит! Из-за отца вашего сперва! Завидовала мне, красен бо отец ваш был! Потом, после из-за Ярополка озлилась, когда Перемышль с Теребовлей князь Мономах вам отдал! Гадина она!
— Вопли твои, мать, ни к чему доброму не приведут, — мрачно заметил Володарь, усаживаясь на столец. — Прошу тебя, утри слёзы. И послушай, что скажу. Сразу после Пасхи мы с Васильком дружины совокупим, пойдём на Волынь супротив Игоревича. Не отдаёт ибо он нам города, неправдою захваченные, нарушает наш с ним договор, в Бужске заключённый. Ты же, матушка... Настаивать не могу, но... езжала бы ты к Мономаху, в Переяславль. Тебя он послушает, может, помощь даст, а не даст, так хотя б в случае чего пообещает поддержку. Святополку — ему, правильно ты говоришь, веры нету. Коварен и глуп сей князёк, хоть и вскарабкался на стол дедовый! Помнит, верно, как мы у брата его покойного волости выпрашивали, спит и видит воротить их под свою руку. Оттого и беда эта с Васильком приключилась, оттого и принял он Давидовы наветы за правду.
Княгиня Ланка примолкла, глотала слёзы, всхлипывала, вытирала чёрным платком глаза и нос. Кивнула она наконец головой, соглашаясь на предложение Володаря, сказала уже тихим, спокойным голосом:
— Послу я ко Владимиру. Чай, не обидит вдову.
Володарь прижал мать к груди, расцеловал в щеки, растрогался. Скупая слезинка покатилась по лицу, утонула в вислых, густых усах, словно заплутав в извивах жёстких, колючих волос.
После он долго стоял у окна, всё пытаясь унять охватывающую душу тяжкую ненависть, стискивал ладони в кулаки, видел перед собой, как наяву, обезображенное лицо Василька, испуганную супругу свою Анну, прижимающую к груди крохотных чад, мертвенно-бледную Анну Вышатичну. Вот уж кто держался достойней всех их! Ни слезинки не пролила, ни на мгновение не дала волю гневу и отчаянию Василькова супруга. Наоборот, успокаивала слепого князя, говорила, что всё будет хорошо, что главное — он жив, у них дети, они вырастут и получат отцовые земли в наследство. Умница, дочь Вышаты! Воистину, жена-мироносица! Впрочем, до мира ещё далеко. Те самые земли, о которых она говорила, следует ещё вырвать из алчных рук Игоревича.
...В поход, как и предполагалось, братья выступили в апреле, когда уже вовсю царила на Червонной Руси весна, наливались соком травы, а на склонах подольских холмов зеленели, весело шелестя листвой, буковые и дубовые рощи.
Скакали дружинники по чёрной рыхлой земле, грязь летела из-под копыт, звенели доспехи и оружие. И едва не каждый час подлетали к Володарю скорые гонцы, круто осаживали ретивых коней, извещали:
— Выступил князь Давид из Владимира со дружиною! Блистают ратники зерцалами, шеломы на солнце горят! Копий острых не меряно! Пешцы такожде идут! Сам князь в шишаке золочёном с пером, в доспехе злащённом!
Позже, когда стало ведомо Игоревичу о подходе червонно-русского воинства, приносили гонцы иные вести:
Поворотил Игоревич в обрат! Затворился во Владимире, носа не кажет! Спужались вельми воины волынские!
— Хоробростью николи не отличался сей ратоборец, — говорил Володарь с презрительной усмешкой собравшимся на короткий совет в наскоро расставленной веже воеводам и боярам. — Думаю, надо нам идти прямо на Владимир.
— Вельми укреплён сей град! Тяжко взять будет, — покачал головой опытный Верен.
— Да и волыняне за своего князя крепко держатся, не сдадут града. Переветников же средь них не сыскать, — добавил Дорожай.
— Не достать ворога твоего, княже! Не случайно заперся он во граде своём! Боится расплаты за преступленье! — молвил возмущённо молодой Биндюк.
— Ты что скажешь, брат? — обратился Володарь к Васильку.
