Гертруда плюнула от злости в сторону Святополка. Морщась от негодования, оглядела латанный на локтях поношенный сыновний кафтан, горестно вздохнула. «Скупердяй экий! Даже кафтан старый, рваный донашивает. Будто новый одеть не можно. Тож, князь великий!» — подумала с раздражением.
Чуть поостыв, присела княгиня-мать на лавку, добавила уже спокойней, но с возмущением:
— Коли своей головы нету, дак хоть бы у матери совета испросил! Мать, чай, худого не присоветует!
Святополк, исподлобья зверёнышем глянув на неё, тихо пожаловался:
— Да обманул меня Давидка. А может, и не обманул, правду молвил. Хочет Мономах стол великий у мя отнять.
— Ежели б хотел, давно б отнял! Не знаешь его, что ль?! — Гертруда злобно скривилась.
— Что теперь делать, мать? Бежать, что ли, из Киева? — вздыхая горестно, пробормотал Святополк. — Господи, прости грехи мои!
Закатив глаза, он набожно перекрестился.
Новый приступ ярости охватил вдовую княгиню.
— Бежать?! Не ведалая, что не воина, не князя, но труса и святошу вырастила! Боронить надобно град стольный от Мономаха и Святославичей, вот что скажу! — выпалила она сыну в лицо.
— Да как мне его оборонить, если кияне все супротив меня? И подольский люд, и бояре многие.
— Бояре! Простолюдины! Ты — князь! — взвилась тотчас Гертруда. — Что, дружинников у тя мало?! Али пеньки доброй не хватает, чтоб для кого следует виселицу приуготовить?!
— Брат мой Мстислав и отец покойные один раз тако содеяли, а чем дело повернулось, сама ведаешь. До Рима добежали! — хмуро процедил Святополк.
— Ну и сиди тогда, дрожи от страха да молись! — Гертруда снова, не выдержав, вскочила со скамьи. — Соузников-то у тя толковых нету. Один Игоревич токмо! Половцы могли б помочь, дак ты вон что с дочерью хана Тогорты содеял! Запер в бабинце и не выпускаешь! И не жалко девчонку молодую! Отец, брат у неё погибли! Вы же с Мономахом их и сгубили под Зарубом!
— При чём тут поганинка сия?! С ножом на меня бросалась, когда о погублении Тогорты услыхала! А в чём моя вина? Гад был отец ейный, сёла и нивы наши жёг! Ну, и подкараулили мы его с Мономахом у Зарубского брода в прошлое лето. В сече пал хан, и сын его такожде. — Святополк развёл руками. — Похоронил я обоих по обычаю христианскому, у Спаса на Берестове, честь тем самым жене своей хотел выказать. А она... с ножом, стерва! Тако скажу, мать: поганинка сия мне не надобна. Оженили нас бояре стольнокиевские, уговорили мир, мол, надобен с половцами. Да токмо мир по сию пору не наступил.
— Сам смекай, как с половчанкой сей быть! Да токмо не о ней топерича думать надобно! Худшая беда на пороге! Стол киевский под тобою шатается! Бояр покличь, испроси совета! За материной юбкой нечего прятаться! — с заметным раздражением заключила Гертруда, заканчивая разговор.
Вдовая княгиня вышла из палаты, следом за ней постепенно исчез аромат дорогих аравитских благовоний. Святополк кликнул отроков, коротко приказал:
— Созывайте бояр, митрополита, игуменов.
Митрополита Николая, облачённого в святительские ризы, в митре[274] на голове, с панагией[275] на груди и посохом в деснице, сопровождали видные священники и игумены монастырей. Рядом с церковными людьми в строгом чёрном платье шла мачеха Мономаха, вдова Всеволода, Анна. В сухонькую, сгорбленную старушку превратилась с годами некогда красивая, надменная дочь половецкого хана Осеня. С грустью вспоминал Владимир, как гордо вздёргивала она голову, с какой напыщенностью и самодовольством говорила, в каких ярких красочных одеяниях хаживала. Смерть мужа, гибель единственного сына Ростислава, утонувшего в водах беснующейся Стугны после несчастной для руссов битвы с половцами, неудачное замужество дочери Евпраксии сильно изменили Айну. Теперь перед Мономахом стояла слезливая, жалкая старушка, в которой не было ни капли былой гордыни.
Владимир вместе с обоими Святославичами принял митрополита и вдовую княгиню в своей походной веже. Сам он был облачён в подбитый изнутри мехом тёмно-зелёный кафтан, тогда как Олег, к едва скрываемому неудовольствию Мономаха, предстал в полном боевом облачении — дощатой брони, бутурлыках на ногах и шишаке с наносником.
«Рати домогается-таки. Всё мечтает о киевском столе. Ничего, коршун, не получишь ты Киева! Яко ушей своих, не узришь!» — Мономах скрыл в густых рыжеватых усах презрительную усмешку.
— Прошу садиться, гости дорогие! — указал он на расстеленные кошмы.
Айну и митрополита расторопные слуги поместили на мягкие, обшитые бархатом походные стольцы, остальные же расселись на мягкий войлок.
В веже было тепло, в то время как снаружи бесновалась вьюга. Днепр покрылся льдом, и посольство переправилось на левый берег в месте, где река промёрзла достаточно глубоко.
«Мост бы построить, — подумалось вдруг Владимиру. — Древа доброго много, чего скупиться».
Эту свою мысль князь воплотит в жизнь восемнадцать лет спустя. Сейчас же он отмёл её в сторону, приберегая для лучших времён.
