— Бояре стольнокиевские и люди простые послали нас к тебе, князь, — обратился к Мономаху митрополит Николай. — И велено передать так. Молимся тебе и братьям твоим, Ольгу и Давиду! Ведаем, что грешен вельми Святополк пред всеми вами, братией своей! Но ныне просит он прощенья. Обещает то, что вы порешите, немедля исполнить и по воле вашей учинить. А мы слёзно молим за него, за себя и за всех христиан киевских. Молим, чтобы вы войны не начинали и разоренье стольному граду не чинили. Се ведь еси град отцов ваших и деда вашего. Ежели же начнёте вы войну, то все ваши неприятели, восстав, придут на вас и разорят землю вашу, кою деды и отцы ваши великим потом и храбростию устроили и оборонили.
Медленным, тягучим соком текла витиеватая речь седобородого иерарха. Для Владимира сок этот был сладок. Всё сделали, как следовало, его люди. Теперь пускай попусту гремит Олег доспехами. Против Церкви ему не выстоять, равно как и против киевских бояр. Пропала всуе надежда твоя, волк алчный!
Мономах бережно поднял бросившуюся перед ним на колени княгиню Анну, ласково обнял её и расцеловал в рыхлые, морщинистые щёки, осторожно усадил обратно на столец, умилился, прослезился от бравших за душу слов её:
— Не губите, сыны мои, землю Русскую!
— Помните, что Святополк брат ваш еси! — веско добавил печерский игумен Иоанн.
— Воистину, правда, что отцы наши и деды землю Русскую оберегали и охраняли, умножали и обустраивали. Мы же недостойны суть отцов наших, ибо погубить её мыслим, поскольку Святополк с Давидом зло великое содеяли, — промолвил в такт словам митрополита с видимым сожалением Мономах. — Такого николи в Русской земле не бывало, чтоб брат брата слепил. Варварский обычай сей от греков к нам пришёл. Зло же такое одно зло в ответ порождает. Но мыслим мы идти путями отцов наших и войны и гибели люда киевского не желаем. Пошлём нынче к Святополку людей своих ближних, чтоб определить, как далее нам поступать.
Давид Святославич согласно кивал, говоря:
— Да, да, брат, тако и содеем.
Олег, с досады сорвав с головы шишак и волчий подшлемник, угрюмо помалкивал. Он понимал, что Мономах его обставил и что теперь всё опять, в который раз, пойдёт по начертанному дальновидным и умным двухродным братом пути.
...После долгих прений в Киеве учинён был договор о том, что Святополк с киевской дружиной сам пойдёт на Игоревича как смутителя и нарушителя клятвы и либо выгонит его из Владимира-на-Волыни, либо поймает и приведёт князьям на суд.
Отхлынули от Киевского Левобережья рати переяславские, черниговские и северские, тишина установилась в борах и плавнях приднепровских. Только выла по-прежнему, заметая снегом шляхи и тропы, свирепая зимняя вьюга.
Крепостные стены Бужска, сложенные из красноватого бука, были хорошо видны со стороны расположенного на окраине хвойного леса лагеря Володаря. Над воротной башней реял жёлтый волынский стяг. Там, за этими стенами, скрывался главный враг князя Володаря — гнусный ослепитель Давид Игоревич.
Воздух напоён был свежими запахами весны — наступил март, распускались почки на деревьях, синее небо было чисто вымыто, без единого облачка. Ласково пригревало солнышко, журчали ручьи, зеленели ростки свежей травы на лугах, окаймляющих берега Западного Буга и вал Бужской твердыни.
Сверху, с башни высунулась голова волынянина в харалужном шеломе. Он кричал что-то поносное, задиристое, до ушей Володаря донеслось только одно слово:
— ...Слепца!
Но и этого было вполне достаточно. Князь резким движением вырвал из привешенного за плечом налучья тугой лук, достал из гула стрелу. Долго прицеливался, слыша доносившийся со стороны стены хохот. Но вот волынянин вдруг неловко взмахнул руками, вскрикнул, голова в шеломе поникла, завалилась набок, за зубец стены.
Тотчас несколько стрел, пущенных наугад в ответ, пропели в воздухе. Одна из них воткнулась в ствол сосны.
— Уходим отсюда! — Володарь, прикрываясь щитом, круто поворотил вправо.
Стрелять он, оказывается, не разучился. Наверняка убил похабника. Хорошо, в лесу его воинов не видно, а в открытом поле стал бы он доброй мишенью для вражьих стрельцов.
...Известие об ослепленьи брата Володарь получил сперва от одного из немногих спасшихся Васильковых дружинников, а двумя днями позже — от Халдея. Хазарин обстоятельно рассказал, что и как случилось.
В который раз клял себя Володарь, что отпустил в Любеч Василька и не поехал сам. Что теперь делать, как быть, не знал. Слишком мало сил было под рукой, а тем часом люди Игоревича уже хозяйничали в Теребовле. Слепой же брат, как проведал Володарь, находился в плену во Владимире.
«Игоревич он мразь, дрянь!» — вспомнились, в который уже раз, слова боярина Ратибора.
Действовать надо было быстро. Халдей и Верен ускакали к уграм, в Эстергом. Коломан, два года назад ставший королём после смерти Ласло, не замедлил с подмогой. Большой мадьярский отряд во главе с воеводой Жольтом через перевал у Синих Вод вышел на Червенщину и двинулся к Перемышлю.
