Отрок Радко бился на левом крыле перемышльской рати. Всё время шли они вперёд, достигли подножия холма, стали шаг за шагом продвигаться вверх. Встречь летели стрелы и сулицы. Прикрываясь щитом, Радко прокладывал себе дорогу харалужным мечом. Вот ссёк он, ударив в плечо, одного киянина; наискось, порвав кольчужную бармицу, рубанул второго, так сильно, что брызнула у того струёй из шеи кровь. Вдруг услыхал он рядом с собой исполненный лютой ненависти крик:
— Отметчик! Ворог!
Воикин, в шеломе с наносником, в блестящих доспехах, украшенных серебряным акантом[286], бросился Радко навстречу, заступив путь.
— Всех предал! Жену, детей своих! Слышь, ты! — шумел Воикин. — Радмилка зреть тя боле не хочет! Переветник ты!
— То ты клятвопреступнику служишь! — перекрыл его воплем отчаяния Фёдор. — Уйди, брось меч! Отойди и подумай, за что голову кладёшь!
— Ах ты. гад ползучий! — Над головой Радко сверкнула боевая секира.
Фёдор успел выставить щит, но удар секиры, обрушившийся сверху, расколол его надвое. В тот же миг брошенное сзади копьё пробило Воикину доспех и воткнулось в грудь. Издав пронзительный вопль, бывший товарищ и шурин Радко повалился навзничь в окровавленную траву.
У проведчика не было времени оплакивать его. Наскоро подхватив чей-то брошенный целый круглый щит с булатным умбоном посередине, бросился он дальше вверх по склону. На душе было мерзко, думалось с сожалением: «Что вот мы делаем?! Все ить русские люди! Почто ж ненавистью исполняемся, губим друг дружку?!»
На убитого Воикина зла он не держал, одна жалость и досада горькая охватывала сердце. О жене и детях сейчас не думалось совсем. Он рубил с ожесточением направо и налево, отскакивал и сторону, нападал, отражал удары, понимая одно: как бы там ни было, отстаивает он сейчас, на этом кровавом поле, правое дело.
...Володарь со свиноградцами и перемышлянами прорвался сквозь ряды Святополковой дружины. Справа ударил Юрий Вышатич. Где-то ещё дальше промелькнула фигура Василька с крестом в деснице. Черниговские дружинники Святоши, увидев его, шарахались в сторону. Кто-то бросил в Василька сулицу. Гридень верный успел прикрыть князя щитом, но погиб сам, сражённый повторной метко брошенной сулицей.
Володарь заметил вражеского воина, убившего гридня и пытавшегося попасть в Василька. Подскочил он к нему сбоку, ногой отпихнув пешца, пытавшегося преградить путь, саблей снёс с шелома противника еловец[287], крикнул:
— Ну вот, убивец, твоя очередь!
Черниговец оказался ловок и силён. Первый удар Володаря он отбил, затем сам двуручным мечом едва не отсёк князю десницу. Чувствуя резкую боль в плече, Володарь перехватил саблю в левую руку. Ударил сбоку, по-половецки, с просвистом, что было силы, снёс черниговцу чуть ли не пол-лица. Покатился вниз по склону увала покорёженный вражий шелом. Рухнул, вылетев из седла, могучий всадник, оскаленный ряд зубов на перерубленном, искажённом до неузнаваемости лице дополнил страшную картину лежащих в беспорядке под копытами коней мёртвых тел.
«И это я содеял?! Я, Володарь, которого с детства учили творить благо?! Обучали заповедям Христовым! Но это же вражина был лютый, едва брата моего не сгубил!» — мешались, путались в голове мысли.
— Княже, гоним их! — раздался рядом бодрый голос Юрия Вышатича. — Бегут вороги! Удрал Святополк с поля бранного! И Святоша за им вослед! Токмо пятки сверкали! Испужались креста святого!
Вражьи рати отхлынули, скрылись за вершинами холмов, стихал вдали шум боя. К Володарю подвели старика-лекаря, осторожно сняли кольчугу, разрезали нижнюю окровавленную сорочку. Лекарь осмотрел рану, ощупал её, смазал и туго перевязал.
— Кость задета у тя, княже! Но ничего, вылечим! — сказал добрый седой старичок. — Колодки привесим, перетянем, седьмиц шесть-семь — и заживёт, срастутся косточки!
Володарь слабо улыбнулся и глухо промолвил, сетуя:
— Семь седьмиц. Долго.
На берегу Белки дружины Ростиславичей нагнали брошенный киянами воинский обоз. В беспорядке метались из стороны в сторону захваченные врасплох слуги. Улан подтащил к Володарю кого-то отчаянно упирающегося.
— Беренди енто, княже! Прислужник Святополков. Он у князя Василька очи вынул!
Торчин злобно ругался и смотрел на Володаря со жгучей ненавистью.
— Жаль, тебя не достал мой нож! — прохрипел он гортанным голосом, извиваясь змеёй и тщетно пытаясь вырваться из крепких объятий Улана и взявшегося помогать другу Биндюка.
— Дозволь, голову сему ворогу ссечём! — попросил Биндюк.
— Саблю о него поганить не будем, друга! — отмёл предложение отрока Володарь. — Вон на том дубу повесьте эту ядовитую собаку! Другим нашим ворогам в назидание!
Беренди прохрипел ещё что-то ругательное, но затем, исполненный злобы, затих.
«Этот хоть умереть сумел достойно. Не то что боярин Лазарь», — подумал Володарь, краем глаза увидев, как дёрнулось в предсмертной агонии и тяжело повисло на дубовом суку тело торчина.
