Володарь, облачившийся в кольчугу (одевался с трудом, стиснув зубы, раненая рука болела, создавая немалые неудобства), с десницей на перевязи, в плосковерхом мисюрском шеломе с бармицей, смотрел, как располагается под стенами огромная вражеская рать. Почему-то вспомнилось, как Коломан хвалил здешние земли, как причмокивал языком, описывая их богатство и плодородие.
«Вот и дорвался, волче!» — Ростиславич зло скрипнул зубами.
Брат Василько уехал в Теребовлю. Хоть и не мог он руководить обороной города, но всё-таки полагал, что присутствие князя ободрит жителей. Имелись сведения, что часть угров, перешедшая через Яблоницкий перевал, ушла в сторону Днестра и, значит, могла появиться у стен главного Василькова города. Видимо, замышлял Коломан разбить их поодиночке.
Рядом с Володарем крутился Юрий Вышатич, передавал короткие княжеские повеления, здесь же находился, стискивая в деснице рукоять меча, Радко. Кольчужная бармица спадала ему сзади на плечи.
Володарь оторвал взор от копившихся внизу угров, огляделся вокруг. Не только дружинники, но и многие мирные горожане высыпали на степы, вооружившись щитами и копьями, некоторые были в добротных кольчугах и даже зерцалах[290]. Вот неподалёку, у соседнего зубца расположился какой-то невысокий, стройный ратник в блестящей на солнце дощатой броне, в остроконечном шеломе и с маской на лице, закрывающей скулы и нос.
«Молодой, верно. Бороды нет», — подумал князь.
Впрочем, о ратнике этом он тотчас забыл и пошёл, прикрываясь щитом, вдоль стены, приказывая поднять на заборол ёмкости с пахучим смоляным варом.
— Князь! Матушка тебя кличет, — оповестил молоденький гридень. — Сожидает внизу.
— Передай: сейчас приду. — Володарь нахмурился и сокрушённо вздохнул.
Старая Ланка не захотела покидать Перемышль и уехать в надёжную Тустань вместе с невестками и внучатами, как ни уговаривали её Володарь с Васильком.
— Пригодятся тебе, сын, советы мои! Нечего мне хорониться! Сама я угринка еси, не тронет Коломан тётку свою! — объявила она решительно, гордо вскинув вверх седую голову.
Вот и сейчас стояла княгиня-мать посреди двора в долгой дорожной мятелии тёмно-багряного цвета, в узорчатом мафории, покрывающем голову и плечи, словно в дорогу собралась.
Увидев подошедшего сына, объявила Ланка:
— Вот ты Игоревича слушаешь, ворога злого! Ждёшь, что половцев он под Перемышль приведёт. А не помыслишь, что Коломан круль — как-никак племянник мой. Вели мне возок дать и провожатых. Поеду я в стан угорский, побаю с племянничком своим. Может, умолю его не губить Русь Червонную!
В словах старой женщины чуялась твёрдость. Володарь понял, что мать от своего не отступит.
— Поберегись там! — только и оставалось ему сказать ей в ответ.
— За меня не бойся. — Ланка через силу слегка улыбнулась ему одними уголками тонких уст.
Володарь пристальным взглядом долго провожал материнский возок, украшенный цветами багряно-синего червонно-русского знамени, который в окружении десятка гридней быстро катил по дороге к королевскому стану. В успех переговоров с уграми он не верил.
...Ланка воротилась в тот же день, уже под вечер, вся разгневанная и обиженная.
— Гадёныш Коломан твой! — срывая с головы мафорий, возмущённо изрекла она в ответ на сыновний вопрос. — Не внял мольбам моим! Хоть и призывала я его не губить землю нашу, невинные города и людей не трогать! Епископ латинский Купан и вовсе сжечь меня на костре советовал! Сперва не признал меня вовсе племянничек! Забыл, верно, али вид сделал! Два десятка лет не видались! Отпихнул меня ногой, гад, и тако молвил: «Не достоит царю храбру с жёнами жалкими дружбу имети!» И велел убираться из стана егоного! Тако вот, сыне! Позором покрыл Коломан седые власы мои!
— Иного и не ожидал я, мать, — холодно произнёс Володарь. — Одно остаётся: отбиваться и ждать помощи от Давида!
Круто повернувшись на каблуках, поспешил князь обратно на заборол.
...Посланец от Халдея пробрался в Перемышль по потайному ходу среди ночи. Осушив ковш медового кваса и вытерев усы, молодой гридень оповестил Володаря:
— Хан Боняк принял предложенье князя Давида. Вышли половцы из степи, идут к Перемышлю. Копи у них, яко ветер в поле. Утром, думаю, будут возле стана угорского.
Весть была добрая, правда, боялся Володарь, что начнут степняки творить бесчинства в сёлах, не разбирая, кто их враг, а кто союзник. Но другого выхода у князя не оставалось. После того, как столь грубо обошёлся Коломан с его матерью, никаких переговоров с мадьярами быть не могло.
Ночи в эту пору, хотя и лето стояло, были прохладные. На дворе внутри крепости отроки развели костры. Володарь, набросив на плечи кунтуш на меху, присел возле одного из костров. Смотрел ввысь, вслушивался тревожно в тишину, опасался внезапного вражеского натиска. Решил подняться на стену, ещё раз проверить сторожу на забороле.
