Давешний ратник в дощатой броне и полумаске вынырнул откуда-то из темноты. Сел рядом с гриднями, но шелома не снимал, только смотрели неотрывно на Володаря из-под личины глаза, в них отражались отблески огня. Что-то знакомое виделось Володарю в стройной фигуре и в этих выразительных пожирающих его чёрных глазах. Когда гридни отошли от костра, ратник расстегнул на подбородке ремень, резко сорвал с головы шелом с бармицей, стянул барсучий подшлемник. Чёрные с проседью волосы рассыпались по облитым железом плечам.
— Таисия! — тихо пробормотал Володарь.
Он совсем не удивился, наоборот, чувство было такое, словно её и ждал он сейчас увидеть перед собой.
— Да, это я. — Женщина слабо улыбнулась. По лицу вокруг губ побежали складки морщин.
— Как видишь, я стала стара. Но ещё могу помочь тебе. Умею держать в руках саблю. Угры ограбили моих купцов, посланных с товаром в Регенсбург. Хочу отомстить им. Не думай, что из-за тебя я облачилась в доспехи и поднялась на стену. Если бы тебя здесь не было, сделала бы то же самое. Я защищаю свой дом. — Таисия говорила резко, жёстко, отрывисто.
— Все мы обороняем свои дома, — отмолвил Володарь.
Снова, в который раз любовался он этой женщиной. Вот постарела, седина в волосах, морщины вокруг глаз, а всё равно она такая же яркая, как в молодости, и та же огненная страсть видна в каждом её движении, в голосе, в сверкании очей цвета южной ночи. Сколько раз думал он о ней, вспоминал, были мгновения, когда хотел он войти к ней в терем, но останавливался всякий раз на пороге, подавляя в душе искушение. Он — князь, и он не должен... не должен... у него семья, дети. Он не позволит себе шататься где-то по подворотням, ловить её за тонкий стан, предаваться греху на задворках, втайне. Но была любовь, и никуда от неё не деться, не вычеркнуть, не выбросить из жизни. Вспоминались встречи в солнечной Тмутаракани, он слышал, как наяву, её молодой, задорный смех, снова, в который раз, чувствовал кожей прикосновение её ладоней, а позже... позже было её дикое торжество, когда в Тмутаракань вернулся Олег, а потом — засапожный нож в степи на берегу Днестра, размётанные, как сейчас, волосы, яростное брошенное ему в лицо: «Ненавижу!» И были скупые слова благодарности за спасение... и ничего больше.
Что она чувствует сейчас? Боль, обиды прошлого? Или вспыхивает у неё в душе, как и у него, то светлое и глубокое чувство, что было между ними, и жить от этого становится легче?
Она сидит, притихнув, напротив него, смотрит задумчиво, подперев щёку рукой, застывает в такой позе, а он любуется ею, неувядаемой её красотой, и боится сам себе признаться, что очарован и побеждён ею в очередной раз.
Таисия чуть шевельнулась.
— Наверное, утром они пойдут на штурм. Придётся тяжело, — сказала она тихо.
Посмотрим. Может, будет по-иному.
— У тебя есть план, князь? Ты придумал какую-то хитрость? — стала допытываться женщина.
Узнаем всё завтра. Ты ложись, поспи. До утра ещё долго.
Таисия завернулась в мятелию и легла. Володарь окликнул двоих гридней и поспешил на заборол проверять сторожевые посты.
Из оконца стрельницы Володарь отлично видел весь угорский лагерь и окружающие его густые рощи и перелески за тоненькой лентой серебрящейся Вагры. Утро было солнечным и ясным, хорошо просматривались даже балки между холмами и насыпанными в незапамятные времена языческими курганами.
Угорские десятники и сотники выстраивали войско, воины гасили костры. Между рядами вершников разъезжали епископы и священники в чёрных сутанах, до слуха Володаря доносились громкие слова молитвы на латыни.
— Готовятся к сече, не иначе, — обратился князь к стоявшему рядом Фёдору Радко. — Вон, смотри, тараны приготовили.
Опытный проведчик подвинулся ближе к узкому оконцу стрельницы и вдруг, указав рукой на юго-восток, сообщил князю обрадованным голосом:
— Половцы!
И в самом деле, на опушке рощи показались скачущие широкой лавой всадники на низкорослых мохноногих степных лошадях. Юшманы[291], колонтари [292], панцирные кояры[293] облегают станы ратников, головы покрывают аварские лубяные шлемы. Раздаётся резкий гортанный многоголосый клич — сурен. На угров обрушивается поток стрел. Среди угорского войска заметно смятение, но вот вырывается вперёд епископ в сутане поверх доспехов.
«С нами Бог!» — орёт он во всю глотку.
Вместо креста в деснице его сверкает булатный меч. Угры срываются с места и несутся встречь степной коннице. Ряд половецких стрельцов рассыпается в стороны, из-за спин их выскакивают с саблями в руках, издавая гортанный рёв, новые потоки бешеных степных вершников. Закружили на берегу Багры в яростной сшибке половцы и мадьяры. Падают с обеих сторон убитые, пыль клубами вздымается над шляхом, гремит оружие, свистят стрелы, кричат раненые, ржут обезумевшие скакуны. Вмиг всё смешалось, не поймёшь, где кто. Но вот, словно надорвавшись, обессилев, половцы начинают поспешно отступать через брод в сторону рощи. Угры во главе с епископом с радостным:
— Батран! Элере![294] — мчатся в погоню.
