Отец тяжело болел, становилось за него тревожно, половцы совершали частые набеги на сёла и городки в Поднепровье, с гордой, надменной женой в последнее время отношения испортились — одна брань да крики раздавались в черниговском тереме. Разные они с Гидой люди. Она, в детстве потерявшая родителей, долгое время жившая изгнанницей, не понимала и не разделяла его чаяний и надежд, его стремлений к власти. Мечтала английская королевна посетить Иерусалим, поклониться святым местам, поддерживала тесные связи с женскими монастырями в Германии и других западных странах, в обитель Святого Пантелеймона в Кёльне, некогда приютившую её, вносила богатые вклады. Заботилась княгиня о спасении души, о чадах своих, старшего из которых, Мстислава, мечтала видеть не где-нибудь, а на английском престоле, мысли же мужа о столах княжеских были ей глубоко чужды. Раздражали её бесконечные его отлучки, походы за данью, частые переезды из города в город. Гида редко когда улыбалась, и не понять порою было, рада она или сердится.
Первую весть о злых намерениях Ярополка, как ни странно, Мономах получил как раз от жены. Была Владимирова княгиня дружна с супругой старшего из Изяславичей, Святополка. Святополк же, очевидно было, брата своего в сто начинаниях не поддерживал. Сидя в Новгороде, в краю людей вольнолюбивых, оказался он в стороне от хитроумной княжеской игры, злился от этого, всех почитал ворогами, всем старался насолить. Тихонько, между строк, втиснул он в послание своей супруги к Гиде строчечку-другую. Гида — проницательная, умная — сразу заметила подвох. Презрительно морща свой маленький римский носик, принесла она Владимиру грамоту. Держа двумя пальцами, словно гадость какую, швырнула её перед ним на стол, молвила коротко:
— Дрянь всякую Святополк пишет! Брата родного предаст! Что за мир, Господи?! Что за люди?!
Потом неожиданно нагрянул в стольный тайком, хоронясь от всех, Давид Игоревич. Когда пил в покоях Мономаха из чары ол, аж зубы от страха стучали по олову. Повторил Давид, по сути, писанное Святополком. Кланялся, заискивал, лебезил перед Владимиром. Мономах Игоревича давно раскусил. Такой, если сядет где на стол, мёртвой хваткой вцепится, стойно клещ вгрызётся, его не оторвёшь. Но... Игоревич был нужен...
Отец не раз говорил Мономаху:
— Чем больше будут они друг на дружку злобиться на Волыни, тем спокойней будет нам с тобой княжить в остальных областях Руси.
Князь Всеволод Волынью и Червенщиной жертвовал, Владимир же знал и понимал, что не захотят владетели западнорусские быть мелкими пешками в их с отцом большой игре. Первым выступил Ярополк...
Воеводе Яну Мономах велел не мешкая готовить дружину к походу на Волынь. Заваривалась в Западной Руси очередная густая каша.
Высоки сложенные из доброго бука стены Луцка, круты обрамляющие город земляные валы. Внизу весело шумит взъерошенная дождями Стырь, узенькой струйкой вливается в неё Гижица. С заборола хорошо видны посады на болонье[217], густой лес синеет вдали, широкий шлях убегает от ворот на восход, в сторону Дорогобужа.
Перекликается на стенах стража. Снуют туда-сюда скорые гонцы.
Княгиня Ирина так и не услыхала от своего супруга вразумительного объяснения, зачем столь спешно перевёз он сюда из Владимира семью. Видела, понимала: готовит Ярополк рать на Киев, хочет изгнать из стольного своего престарелого дядю Всеволода, на сомнения и упрёки её отвечает грубо и коротко:
— Тако нать!
Иногда добавляет при этом, цедит зло сквозь зубы:
— Он нас с отцом из Киева гнал, было тако[218]! А отец потом погиб за его, стрыево дело! Чай, не вмешался, дак жив бы был доселе!
Сговаривался Ярополк с ляхами, с немцами, частенько прибывали в Луцк закованные в железо соотечественники Ирины и гордые, спесивые шляхтичи. Назревала гроза ратная. Страшно делалось молодой женщине за чад своих, не знала она, как теперь быть, терялась в мыслях. Вечно гневную, раздражённую свекровь старалась не слушать, мужниных устремлений не понимала, лишь стучало учащённо в груди сердце, чуяло оно — наступает лихая пора.
Радко на взмыленном скакуне вихрем ворвался в городские ворота. Испил студёной воды из поданного одним из гридней ковша, бодро взбежал вверх по ступеням мраморного всхода.
Уже в палате, сбросив с головы шапку, устало вытер с чела пот и тяжко вздохнул.
Ярополк, сидевший с боярами на совете, вопросительно воззрился на него. Гневно сдвинулись пшеничные брови.
— Что врываешься в палаты думные, отрок? Али забыл чего?! — рявкнул он грозно.
— Забыл? Может, и забыл, да вспомнил, — без страха, упрямо и твёрдо глядели на князя серые глаза проведчика. — Из сторожи скачу. И говорю тебе, князь, и вам, бояре: выступил супротив нас из Киева Мономах. Ведёт с собой киевскую, смоленскую, черниговскую дружины. А ещё торков служивых с берендеями[219]. Не устоять нам, князь. Большая у Мономаха рать.
Ярополк от нежданного недоброго известия побледнел. Пересиливая себя, гордо вскинул он голову, смерил Радко презрительным взглядом, отрезал громко:
