— И как мы туда проберемся? А! Снаружи! Если найти удобное место, куда сможет воткнуться веревочная стрела…
Оставался сущий пустяк — выйти на улицу.
…Двери оказались предсказуемо закрытыми.
Запертыми, недоступными, заблокированными. Стоило только подойти к ним, как сознание исчезало вместе с яркой молочно-грязной вспышкой света. К глазам тянулся тонкий-тонкий, серебряный инструмент — неотвратимо, а за спиной смеялась Колыбель.
Смеялась она до тех пор, пока сознание не прояснялось липкой безнадежностью, сбивая с толку восприятие реальности.
А она распарывалась по швам даже у рационального и циничного до последней капли крови Гаррета. Он долго хлопал глазами, пока я хлесткими ударами по лицу пыталась привести его в себя.
Входная дверь будто стиралась, выглядела недоделанным детским рисунком, которому не хватает красок, реалистичности и мелких деталей. Я пыталась зацепиться за нее взглядом, не дать Колыбели стереть из памяти ее облик, но мысли ворочались, как муха в жидком меду. Не находилось ни одного слова, способного описать дверь. Я не помнила, из чего она сделана, какого она размера, двойная она или одинарная. Помнила только, почему мы в нее не вошли.
— Все, — медленно шевеля губами, прошептал Гаррет.
Что — все, я не поняла, но переспросить показалось такой глупостью, что я не решилась открыть рот.
Кто-то позади запел — прямо за спиной, тоненьким, детским голосом, прозрачным и призрачным, как слеза буррика.
«Леди тлеющих углей, ты скажи-ка мне скорей…»
— Гаррет, не слушай ее, — кажется, закричала я, понимая, наконец, против чего мы вышли.
«Где ты бродишь в поздний час?
Может, в логове сейчас?»
Против того, что победить нам не по силам. Мы вышли против Города.
Разум Колыбели родственен Городу, так же, как разум Бонхарда. Они здесь по его согласию. Мы здесь тоже по его согласию.
Нам не выйти.
Не думай образами.
«Где же ты, где ты, милая Энн?..»
Не думай образами.
Реальность таяла вместе с дверью, старые камни колебались в очертаниях, скручивались в грязную спираль, покрывались туманом, а я трясла головой, пытаясь привести глаза в порядок.
Не думай…
Что-то говорил Гаррет, смотря прямо сквозь меня, и улыбался, безмятежно и привычно насмешливо. Так он всегда улыбался мне.
Но не сейчас.
Я постаралась прислушаться, но глупая песенка из далекого детства, напетая, кажется, Белль, звучала из-за спины слишком громко.
Я запоздало поняла, что так и не обернулась.
«Где же ты, где ты, милая Энн?»
Гаррет беззвучно и коротко засмеялся, показывая непривычно белые зубы и жесткий оскал. И что-то сказал. Но было уже неважно.
Позади него из тумана вокруг появилась фигура — тающая, непрерывно изменяющаяся, бурлящая черным туманом, словно стаканы в руках алхимиков.
Фигура тянулась к Гаррету, просительно протягивала руки, которые исчезали, не успевая достичь желанной цели.
«Где же ты, где ты, милая Энн?»
Я сжала губы, боясь привычно ответить, и замахала руками Гаррету, пытаясь привлечь его внимание. Но он все шевелил губами и смотрел сквозь меня, словно я уже растворилась в душной атмосфере лечебницы, не оставив даже тела.
«Где же ты, где ты, милая Энн?»
Голос прозвучал отчетливо над моим плечом, и я обернулась, почти смирившись с неизбежным.
«Что угодно, только верните контроль над реальностью», — билась мысль в голове.
Стены больше не было, только грязно-серое марево вместо нее, а проем в вестибюль чернел карандашным рисунком. Линии уходили за края безобразными косыми, неаккуратно пересекающимися. Они пульсировали под пристальным взглядом, набирали глубокий, маслянистый блеск.
— Варюсь я в котле, со мной Шеймус и Сэм.
Считалку я закончила непроизвольно, осознав, что говорю только на слове «Шеймус».
А потом все прекратилось — стены вернулись на свои места, и я снова могла четко разглядеть каждую трещину в кладке.
— …Трикстер тебя об колено, — за спиной у меня закончил фразу Гаррет. — Что это было?
Я обернулась к нему, нелепо взмахнув руками, чтобы удержать равновесие — голова страшно кружилась.
— Не знаю, — хрипло ответила я. — С тобой такое происходило?
Гаррет выглядел помятым — жесткая щетина на подбородке, запавшие глаза и лихорадочный взгляд.
— Нет, — он так яростно помотал головой, что грязный, куцый хвост пару раз хлестнул его по лицу. — Прячься!
Не думая, я скользнула в жидкую, жалкую тень у колонны и затаилась.
Тишина текла сквозь пальцы долгими секундами, минутами, закладывала собой уши до боли и пробирала тело пронзительным холодом.
Я растерянно озиралась, пытаясь понять, что так напугало Гаррета — ведь здесь никого нет. От кого мы прячемся?
Снова зазвучала музыка — потусторонняя, призрачная, и я не стала обращать на нее внимание. Колыбель в очередной раз развлекается.
Но потом сквозь чужие ноты, словно скрипка в игру рояля, мягко вплелся шепот.
Мимо нас, а я все время чувствовала на своей руке ладонь Гаррета, промелькнула чья-то тень. Я вжалась в стену, старясь, лишний раз не дышать громко.
Здесь ведь никого нет…
Не. Думай. Образами.
