Шасте внезапно вспомнились чьи-то слова: мол, на севере водятся великаны. Он закусил предательски задрожавшую губу. Тогда-то эти слова показались ему пустой байкой, бабушкиной сказочкой, но теперь… Слезы от страха высохли сами собой.
А может, почудилось? Ничего же не слыхать… Но стоило Шасте увериться в том, что ему, как говорится, приблазнилось, как из темноты донесся глубокий вздох! Нет, не почудилось.
Какой ужас! Горячее дыхание незримого спутника обожгло озябшую ладонь.
Эх, был бы от коня хоть какой-нибудь толк — или знай Шаста, как добиться от него толку, — он бы не задумываясь пустил своего скакуна в галоп. Но об этом нечего было и мечтать. Трюхай себе по неразличимой во мраке дороге, держа путь неведомо куда, и слушай, как дышит во мраке незваный попутчик… Нет, так не пойдет! Уж лучше смерть, чем эта пытка.
— Ты кто? — спросил мальчик хриплым шепотом.
— Тот, кто ждал, пока ты заговоришь, — ответил некто. Голос был негромким, но глубоким, даже раскатистым.
— Ты не… не великан? — робко осведомился Шаста.
— Для тебя — наверное, да, — отвечал Голос, — Но я не из тех, о ком ты спрашиваешь.
— Я тебя не вижу, — пожаловался Шаста, вперяя взор во мрак. Тут его посетила ужасная мысль, и он воскликнул, едва удерживаясь от истошного вопля: — А ты, часом, не… не мертвяк?! Пожалуйста, оставь меня! Уходи! Что я тебе сделал? Нет, я точно самый невезучий человек на свете!
В следующий миг он вновь ощутил кожей горячее дыхание своего спутника.
— Мертвые не дышат, — промолвил Голос. — Поведай мне свои печали.
Убедившись, что компанию ему составляет не призрак, Шаста слегка приободрился. Он принялся рассказывать: о том, что не знал ни отца, ни матери, что вырос в доме рыбака, что бежал от приемного отца, что за ним гнались львы, что в Ташбаане его приняли за нарнианского принца, что ему пришлось провести ночь в Усыпальнях под лай зверей в пустыне. Рассказал и о том, как они вчетвером пересекли пустыню, изнемогая от зноя, и как в Арченланде на них напал другой Лев и ранил Аравис. А еще — что он давным-давно не ел и просто умирает от голода.
— И ты называешь себя несчастным? — удивился Голос.
— А разве это счастье — повстречать стольких львов? — спросил в ответ Шаста.
— Лев был всего один, — ответил Голос.
— То есть как? Я же говорю, в первую ночь их было двое, если не больше, а…
— Лев был всего один. Просто он быстро бегает.
— Откуда ты знаешь?
— Я был этим львом.
Шаста застыл в седле разинув рот, а Голос продолжал:
— Я был тем львом, который привел тебя к Аравис. И тем котом, который утишал твои страхи в обители мертвых. И тем львом, который отгонял от тебя шакалов, пока ты спал. Это я напугал лошадей, чтобы придать им сил и чтобы ты успел вовремя добраться до короля Луна. И я направил лодку, в которой лежал полумертвый младенец, направил так, чтобы ее прибило к берегу, где этого младенца уже ждали. Ты меня, конечно, не помнишь.
— Выходит, это ты ранил Аравис?
— Да.
— А зачем?
— Дитя, — промолвил Голос, — мы говорим о тебе, а не о ней. У каждого своя история.
— Кто же ты? — спросил Шаста.
— Я это я, — отозвался Голос столь зычно, что содрогнулась земля под ногами. «Я это я», — повторил он звонко и весело. «Я это я», — прошептал он в третий раз, едва слышно, и почудилось Шасте, будто слова доносятся сразу со всех сторон, как если бы они повторялись в шелесте листвы.
Прежние страхи рассеялись: мальчик больше не боялся ни того, что Голос принадлежит мертвяку, ни того, что незримый попутчик хочет его съесть. Однако на смену прежним страхам пришли новые; и в то же время он чувствовал непонятную радость.
Между тем туман, клубившийся вокруг, как-то незаметно посветлел. Должно быть, это произошло далеко не сразу, однако Шаста, поглощенный беседой с Голосом, заметил перемену только сейчас. У него на глазах туман словно засветился, да так, что стало больно глазам. Впереди запели птицы. Ночь наконец-то закончилась! Он уже мог различить гриву и голову своего коня.
Внезапно слева вспыхнуло золотистое сияние. Шаста решил, что это солнце. Он повернулся — и увидел огромного, выше лошади, льва, что расхаживал по траве. Это его шкура отливала золотом, и зрелище было одновременно ужасным и невыразимо прекрасным.
Конь, похоже, ничуть не испугался хищного зверя — или просто его не видел.
По счастью, всю свою предыдущую жизнь Шаста провел в таком захолустье, куда не доходили городские сплетни, передававшиеся в Ташбаане шепотом из уст в уста, о жутком нарнианском демоне, что является в обличье льва. Тем паче он не слыхал ни одного из преданий о подлинных деяниях Эслана, Великого Льва, сына заморского императора, государя всех верховных королей Нарнии. Но ему хватило одного-единственного взгляда на величественного зверя: мальчик спрыгнул наземь и преклонил колени. Он не знал, что сказать; впрочем, говорить и не хотелось, к тому же он чувствовал, что ничего говорить не нужно.
