Шаста попытался отступить и немного отпихнуть Бри. Но лошадь, будь она даже говорящей лошадью из Нарнии, отпихнуть не так-то легко. Вдобавок толстуха с громадной корзиной, стоявшая за спиной мальчика, саданула своей корзиной Шасте под ребра и прошипела: «Эй, ты! А ну, кончай толкаться!» В следующий миг мальчику досталось еще от кого-то, и он случайно выпустил из рук повод. А потом его зажали так, что он не в силах был и шевельнуться и, сам того не желая, очутился в первом ряду и смог как следует разглядеть приближающуюся процессию.
Там было на что посмотреть. Впереди бежал глашатай, кричавший: «Дорогу! Дорогу!», и он был единственным калорменцем в этой компании. Никаких паланкинов, все шли пешком. Шестеро чужеземцев, все мужчины, ничуть не похожие на калорменскую знать. Белая кожа («Как у меня», — сказал сам себе Шаста), золотистые волосы; одеты в яркие туники — зеленые, как листья в лесу, желтые, как цыплята, голубые, как ясное небо. Туники доходили до колен, штанов чужеземцы не носили; на головах у нарнианцев, вместо тюрбанов, были у кого стальные, у кого серебряные шлемы, отделанные самоцветами, а один шлем венчали маленькие крылья. Двое шли вообще с непокрытыми головами. Мечи у чужеземцев были длинные и прямые, а не изогнутые, как ятаганы. В отличие от калорменских вельмож, напускавших на себя суровость и загадочность, эти держались на удивление просто: они весело болтали, смеялись, размахивали руками, один даже насвистывал. С первого взгляда становилось ясно, что они готовы подружиться со всяким, кто предложит им дружбу, а до тех, кто их сторонится, им нет никакого дела.
Не успел Шаста налюбоваться на светловолосых нарнианцев, как случилось самое ужасное, что только можно было вообразить. Шагавший впереди остальных чужеземец вдруг указал на мальчика, воскликнул: «Вот он! Вот наш беглец!» и схватил его за плечо. Потом он отвесил Шасте подзатыльник — не то чтобы сильный, но чувствительный, этакий знак неодобрения, и прибавил:
— Постыдитесь, принц! Постыдитесь! Королева Сьюзен все глаза из-за вас выплакала! Где вы пропадали целую ночь? И что это за вид?
Будь у Шасты хоть малейшая возможность вырваться, он бы нырнул под брюхо своему коню, а потом растворился бы в толпе — и ищи его свищи; но чужаки обступили мальчика со всех сторон, а тот, который схватил его, по-прежнему не разжимал рук.
Конечно, первым побуждением было сказать, что он всего лишь сын бедного рыбака Аршиша и что благородный господин перепутал его с кем-то другим. Но меньше всего на свете Шасте хотелось объяснять, кто он такой и что тут делает, — ведь кругом столько любопытных ушей! Того и гляди, примутся расспрашивать, где он раздобыл такого коня и кто такая Аравис — и все, прощайте, надежды, и здравствуй, ташбаанская темница. Мальчик умоляюще поглядел на Бри. Однако тот вовсе не собирался заговаривать с Шастой на виду у зевак и стоял себе с понурым видом — ни дать ни взять обыкновенная туповатая лошадь. А на Аравис Шаста не смел даже взглянуть: не хватало еще, чтобы и ее заграбастали.
— Сделай милость, Перидан, возьми принца за руку, — сказал предводитель чужеземцев, — Я возьму его за другую, и поспешим во дворец. Когда мы вернем нашего юного беглеца во дворец, тяжкое бремя спадет с плеч нашей венценосной сестры.
Словом, все получилось хуже некуда. Шаста не успел даже попрощаться взглядом со своими спутниками, как чужаки повели его прочь. И только небесам было ведомо, что с ним будет. Нарнианский король — по тому, с каким почтением обращались к нему остальные, Шаста догадался, что это именно король, — засыпал мальчика вопросами: где он был, как выбрался из дворца, куда подевал свой наряд, понимает ли, что вел себя неподобающим образом, и все такое прочее.
Шаста молчал, ибо ответить ему было нечего. Точнее, он не мог ответить, не подвергнув себя при этом еще большей опасности.
— Значит, молчим? — спросил король. — Послушайте, принц, скажу вам прямо: особе королевских кровей отмалчиваться пристало и того меньше, нежели сбегать из дворца. Побег можно списать на мальчишескую выходку, а вот молчание ваше — признак трусости, недопустимой для сына короля Арченланда. И что вы плететесь, опустив голову, как калорменский раб?!
Укоры жгли пуще ударов бича. Шаста был уверен, что этот юноша по-настоящему благороден и справедлив, и отчаянно Хотел ему понравиться, но все же не осмеливался раскрыть рот.
