Когда я беру ножницы в руки, у меня возникает дикое желание использовать их в качестве оружия – воткнуть их в неё. Как? Ну прицелиться и бросить, например. Вдруг воткнутся в глаза или шею?
Но нет. Она стоит далеко – не достать. К тому же я никогда не вонзал в людей ножниц слёту, я вообще ни в кого никогда ничего не вонзал, поэтому и предположить не могу, что из этого всего получится.
Приходится повиноваться – резать штаны, снимать их, натягивать на себя вещи, которые она принесла.
– Я не смогу пойти на это, – говорит Аня.
– Чего ты не сможешь? – уточняет Аасма. – Разрезать штаны?
– Нет. Отдать вам нашего ребенка.
– У тебя нет другого выбора, милая моя, – сообщает Аасма. – Вам
Я бросаю Ане ножницы, она равнодушно берет их и разрезает штанину на прикованной ноге.
– Это чистая одежда, – осведомляет нас Аасма. – В ней будет удобнее.
Мне сложно выполнять это и физически и морально. Повинуясь ей, чувствую себя паршивым рабом, грязной собакой, но всё же беру черное застиранное трико, что она мне бросила и натягиваю на ноги. Майку надевать оказывается труднее – спина еще горит от боли, плечи тяжелые, надутые, но я справляюсь и с этим.
Ане достается светло-синий сарафан до колен с ажурными узорами у горловины.
– Идеально сел! – довольно произносит Аасма, не сводя с неё радостного взгляда. – Просто прекрасно!
Вряд ли на мне одежда Августа. Ростом он намного больше меня, шире, а эти трико с майкой мне почти что в пору, так что этот вариант исключается. Тогда чья она – эта одежда?
Мы отдаем Аасме прежние вещи. Я – слаксы и рубашку (всё остальное они сами с меня сняли, пока я был в отключке: летние туфли, часы, золотую цепочку с кулоном, носки), Аня – джинсы, черную спортивную майку, кроссовки.
Аасма собирает вещи, запихивает их в сумку, берет тарелки со вчерашней едой и ставит на поднос.
– Я полагаюсь на ваше благоразумие и надеюсь, что вы поедите как следует, – менторским тоном произносит она. – Не лишайте себя удовольствия отведать мою стряпню. Август от неё просто в восторге!
Берет сумку, бросает ремень на плечо.
– Вы хотите жить? – спрашивает Аасма.
Мы молчим и наше молчание, конечно, означает согласие.
– Тогда всё в ваших руках. Решайте, что вам дороже – ребенок или ваши жизни.
Идет к порогу. Сняв связку с ключами, отворяет дверь, поднимает поднос и переносит его за порог.
– Я вернусь, – сообщает она перед тем, как снова запереть нас. – Готовьтесь. И будьте хорошими.
Обозначенные Аасмой условия Аня осмысливала бурно и эмоционально. Сначала тихонько плакала, потом рыдала, хотела освободиться. Кричала, била кулаками в стены, а после, обессилев, легла и уснула.
Спустя час её поза остается прежней – не меняется нисколько. Сгоряча мне даже кажется, что она умерла. Я зову её – не могу больше выносить этой гнетущей тишины и нарастающей паники.
Отзывается Аня не сразу. Нерасторопно открывает глаза и я понимаю, что она даже не спала. От сердца отлегает. Просто лежала, оказывается, сомкнув веки.
Смотрит на меня с претензией, мол, что тебе нужно, почему ты не можешь оставить меня в покое?
– Аня, возьми себя в руки, – требую я. – Забудь обо всём, о Полине, о наших с тобой отношениях и всех обидах. Всё это можно решить позже.
– Больше нечего решать, – с безразличием говорит Аня. – Я уже сказала.
– Хорошо, хорошо, – соглашаюсь я нервозно. – Но в тебе мой ребенок. Не забывай об этом, ладно?
– Твой ребенок? Смешно! Разве он волнует тебя? Не строй из себя заботливого папашу и любящего мужа, ладно? Уже поздно.
– Не неси чепухи, – раздосадовано выпаливаю я. – Я имею на него такое же право как и ты! Мы оба его родители!
– Что случилось, Руслан? – искренне удивляется Аня.
Поднявшись, она садится у стены и пристально смотрит мне в глаза. Стремится говорить злорадно, ехидно, но страх и отчаяние пересиливают.
– В тебе проснулась ответственность?
– Не иронизируй, Анечка. Если ты хочешь выйти отсюда, нам придется объединиться.
Нога, закованная в колодку, уже не так сильно зудит, спину жжёт меньше. Не пойму, правда ли я свыкаюсь с обстановкой, но оптимизма во мне определенно прибавилось.
– Что ты думаешь насчет ее условия? – спрашиваю я.
Аня с презрением поджимает губы и тяжело вздыхает, а я чувствую себя маленьким, обнаженным, униженным дурачком.
– А как ты сам думаешь? – возмущенно спрашивает она. – Это ужас, абсурд… Ни за что на свете!
Выпучивает глаза, облизывает иссохшие губы, беспрестанно сжимая и разжимая руками ступни. Лицо её краснеет, скулы напрягаются.
– Я думаю, у нас есть шанс, – говорю. – Ещё не все потеряно.
Аня разочарованно ухмыляется.
– Господи, ты правда думаешь, что она оставит нас в живых? Ты веришь ей?
– Я считаю, что вера – это последнее, что у нас осталось. И я не сомневаюсь в том, что со мной… с нами все будет хорошо. Мы будем жить.
– Я не отдам ребенка, – Аня прикрывает лицо ладонями. – Костьми лягу, но не отдам.
