Он проникал резко, сильно, то рыча, то протяжно завывая. В самом конце его глаза обычно выпучивались до такой степени, что мне казалось, они вот-вот выпадут. Ему было так хорошо и сладостно, что он не обращал уже внимания ни на меня, ни на Бабулю, стоящую за дверью. Исполнял долг – усердно и ответственно.
Я знала, что все идет правильно и в этой задаче – родить ребенка в том числе состоит мое если не предназначение, то одна из самых важных жизненных миссий. Впервые в жизни я обретаю независимость, значимость, самостоятельность. И могу сделать что-то большое, стоящее и важное. Могу спасти жизнь близкого, любимого человека.
Когда Август уходит, Бабуля всякий раз непременно спешит ко мне и взволнованно спрашивает, как все прошло, не забыла ли я про молитву и все остальные её заветы.
Как всегда я хватаю её руки, дрожа не то от волнения, не то от боли или страха, что у нас опять ничего не получится и говорю ей, что всё делала в точности с её наставлениями.
Так и летели дни, месяцы, целый год прошёл. Весна сменила холодную зиму, промозглая осень убила лето, а долгожданной жизни во мне так и не зародилось.
Бабуле становилось всё хуже.
Жизнь покидала её тело и вскоре у нас с Августом не осталось никаких надежд на её выздоровление. Она высыхала на наших глазах, а мы ничем не могли ей помочь.
Нужно было что-то придумывать, как – то решать ситуацию, ведь времени с каждым днем оставалось всё меньше.
И мы придумали.
Это случилось в пятницу вечером.
Я летел по голым и мокрым осенним улицам невзирая на погоду и скоростные лимиты. Несся как угорелый (опаздывал на важную встречу), поэтому и заметил её слишком поздно.
Опаздывать на деловые встречи да и вообще куда либо в мои правила никогда не входило, поэтому пришлось изрядно поднажать, чтобы успеть. Плотная стена из дождя, бьющегося о кузов машины, меня не нисколько не смущала.
Ливень стоит такой мощный, что дворники и на максимальной частоте не успевают смахивать воду с лобового. Льет страшно.
Именно дождь и мешает мне вовремя обратить на неё внимание – он украл у меня нормальный обзор. Даже желтый зонтик в ее руках не помог – его я тоже не заметил.
Перед тем, как облить её, я максимально сосредоточился на дороге и ближайшем светофоре, пока еще горевшего зеленым, но уже отсчитывавшего последние секунды до перехода на желтый. Не успевал, поэтому поддал еще газу, чтобы проскочить перекресток.
Перестраиваюсь вправо – собираюсь повернуть и подняться выше (в нижней части города жуткие пробки как всегда), ну и налетаю на эту огромную лужу у бордюра. Арыки переполнены, дороги и тротуары спрятались под гладью грязного напористого дождевого потока.
Волна от машины поднимается впечатляющая – как в рекламе новой тачки или тест-драйве какого-нибудь кроссовера.
Боковые зеркала тоже сплошь покрыты водой, но в последнюю секунду я всё же успеваю выхватить желтое размытое пятно зонта над дорогой и женский силуэт под ним.
Среагировать она не успела – всё случилось быстро. Да и прятаться ей было негде – вокруг сплошные лужи да грязь.
Вот же дурак…
Притормаживаю на автомате, сжав руль изо всех сил. Гляжу в боковое зеркало, вижу, что она буквально остолбенела. Стоит, склонив голову и оглядывает свои мокрые ноги, пальто, стряхивает руки. Пытается осознать, что с ней сейчас произошло.
Я растягиваю рот от нелепости, понимая, что кому-то испортил, возможно, и без того безнадежный вечер (счастливые люди в одиночестве под дождём не ходят), и сдаю потихоньку назад.
Нужно выйти, как-то уладить это всё. Не могу я вот так проехать мимо.
Зонтик ей уже не нужен, необходимости в нем больше нет. Ткнув его кончик в асфальт, утопленный в луже, она выгибается, надуваясь от злости как кобра и грозя мне кулаком, соскакивает с бордюра.
Идет к машине.
Я выбираюсь наружу, поднимая ворот пальто. Съежившись под дождем, направляюсь к ней навстречу. Поступил я и вправду по-идиотски, но ведь не специально, Бог видит.
– Прошу прощения! – перекрикиваю я дождь и шум проезжающих мимо машин. – Мне ужасно неловко. Я не хотел вас…
– Ты что, слепой? – возмущенно голосит она, вышагивая ко мне навстречу – мокрая, грязная, злая. – Разуй глаза, придурок! Смотри, куда едешь!
– Простите меня! – с идиотской улыбкой отвечаю я, морща нос под ливнем. – Ничего не видно, видимость нулевая…
– Да насрать мне на твою видимость, понятно? С какой стати это должно меня волновать?
Утирает глаза от воды и демонстрирует мне насквозь промокшее, черное от грязи пальто.
– Слепой козёл!
– Но, но, тише! – протестую я мягко. – Я же извинился!
– Мне от твоих извинений ни холодно, ни жарко! Засунь эти извинения себе знаешь куда?
Лицо ее горит от негодования, брови нахмурены, кожа на лбу сморщилась.
Она разгневана, но мне её этот гнев кажется неправдоподобным, наигранным. Возможно, из-за того, что столь красивому лицу вовсе не идет злоба.
– Что ты лыбишься? Я что-то смешное сказала? – с надрывом спрашивает она, притоптывая ногой.
Джинсы тоже промокли и скукожились, кроссовки раскисли и хлюпают.
