Через несколько дней Иван заявил, что он готов продемонстрировать нам свою берлогу, и приглашает меня, Олю и Саню на пиццу и красное вино.
Когда я пришла, Оли и Каща еще не было, полиция нравов задерживалась.
Я подарила Ивану картину, и он пришел в восторг.
— Ты знаешь, мне еще никогда в жизни не дарили картины, тем более нарисованные своими руками! — сказал он, рассматривая мое произведение.
— Однажды, когда я вырасту и прославлюсь, к тебе придут мои фанаты. Они предложат тебе за эту картину чудовищную сумму, — сказала я.
— Тогда я возведу три тысячи сто восемьдесят восемь в шесть тысяч пятьсот девяносто третью степень, извлеку из этого квадратный корень, прибавлю тысячу сто пятьсот миллионов и докажу им, что я уже имею чудовищную сумму, и больше мне ничего не надо! — нежно глядя на меня, сказал Иван.
Потом мы прошли в маленькую комнатушку, которая была соединена с кухней, и сели на диван возле журнального столика, где все было готово для небольшого студенческого пира: гора нарезанной кусками пиццы, пакет сока, две бутылки вина и четыре разнокалиберных стакана.
— Тебе чего налить? Вина, сока? — по-хозяйски засуетился Иван, — А хочешь Бейлис? Пробовала когда-нибудь? Это кофейно — сливочный ликер, очень вкусный. Мне знакомый парень подогнал из дьюти-фри.
— Давай ликер, — сказала я, — и сок, и пиццу, все давай, я голодная после пар и библиотеки. Ты кстати чего сегодня опять прогулял? Экономичка про тебя спрашивала.
— Сначала проспал, потом надо было на работу уже, — сказал Иван, — вообще ничего не успеваю, придется, наверное, мне на заочку переводиться.
— С ума сошел? Если переведешься, закончишь не раньше лета. А здесь нам три месяца всего учиться осталось, потом только практика да госы, и кто мне тогда письма будет писать? — воскликнула я.
— А тебе оно надо? — вдруг серьезно спросил Иван.
Я молчала, а он пытливо, не моргая, смотрел мне в глаза. Я поняла, что должна сказать что-то, чтобы как-то разрядить обстановку.
— Все лучше, чем конспектировать этот бред по менеджменту, да и вообще, привыкла я к тебе, — постаралась я сказать, как можно беззаботнее.
— Я не могу так больше, — вдруг тихо сказал Иван, — к черту все, как же я устал от этого.
Он встал с дивана и подошел к окну, за которым уже начинались сумерки, и красиво падали крупные хлопья снега, напоминая, что уже совсем скоро начнется веселая предновогодняя суета.
Я тоже встала и подошла к Ивану. Он порывисто обнял меня и прижал к себе. Я почувствовала, какие у него горячие руки, и как сильно бьется его сердце.
- Знаешь, я все еще люблю тебя. Но если ты не будешь со мной, я больше не стану притворяться твоим другом, я не хочу ничего знать про твои дела и твои страдания, про «Монстров» и Д. и всяких маусов, и прочих волосатых козлов. И я больше ничего тебе не напишу. То, что у нас было в прошлом году, я не могу просто так забыть. Ты в моих мыслях каждый день, но я этого больше не хочу, — тихо и быстро проговорил Иван мне на ухо.
От его слов мне стало не по себе. Вот так он взял и в нескольких словах выложил все, что было у него на душе. И так резко, открыто, прямолинейно. Сказал, что любит, но не будет со мной. Я пыталась осознать и принять смысл сказанного, но ощущала только холод, идущий от окна, медленный снегопад за стеклом, дыхание Ивана и свое смятение. Мне было ужасно.
Ужасно от того, что мне все равно!
Я нерешительно погладила его по спине, чувствуя, как он напрягся под касанием моей ладони. Я поняла, что он ждет ответа, хотя и знает, каким он будет, скорее всего.
Только сейчас я вдруг поняла, что все могло быть иначе, если бы он сказал мне, что не поедет домой на летние каникулы. Мы, возможно, иначе провели бы это лето, не было бы ни Бультерьерши, ни поездок на дачу к Насте, ни встречи с Д., ни походов в «Арт-Кафе», ни моих страданий.
Если бы он пришел ко мне тогда, и сказал бы эти слова тогда, до того, как начались все мои приключения, у нас, может быть, и получилось бы что-то красивее и лучше этой сомнительной истории. И я бы сдалась и никуда не делась бы от него, мы стали бы парой, у нас могла быть любовь.
Теперь же это стало просто невозможно. Он решился слишком поздно. На секунду заколебавшись, я попыталась представить, что будет, если я сейчас вдруг поцелую его, и скажу что люблю. Но не смогла, потому что теперь я не чувствовала так, и не хотела, чтобы было так.
Я отстранилась от него, и тихо произнесла: «Хорошо, не пиши. Я тоже не буду больше».
Запиликал дверной звонок, это пришли Оля и Кащ.
Хитроумная Оля все рассчитала, они опоздали ровно настолько, чтобы мы успели объясниться наедине, но не успели сделать друг другу еще больнее.
Уже вчетвером мы съели пиццу, выпили вино, поболтали про учебу и работу, про приближающиеся экзамены и новый год. Потом чинно попрощались и ушли.
Но я пошла не домой, а к Насте. Увидев ее на пороге, я упала в ее объятия и разрыдалась.
— Ник, ты чего, что случилось, зайка моя, ну что такое? — Настя растерянно обнимала меня и гладила по голове.
— Иван меня бросил, — сквозь слезы подвывая, сказала я.
