Хотя пацан всё время болтал почти без умолку, но кашу свою проглотил быстро, напоследок хлопнул меня по плечу и ушел. А я сидел и думал, что в воры не пойду ни за что. У меня даже уши заломило, будто их прямо сейчас должны ножом отхватить. Да и порку кнутом на Веселой площади я пока что не забыл. Если хорошенько постараюсь, наверняка отыщу какое-нибудь дело. Вон сегодня помог же булочнику? Завтра еще что-нибудь найду. К тому же я не простой мальчишка, а доподлинный новус! Не дело новусу в воры идти. Лучше попрошусь в стражу, пусть и мал летами.
Наевшись, я спросил у хозяйки, где можно переночевать. Она лишь мотнула головой в сторону еще одной двери. Я толкнул ее и увидел пустую комнату, где кроме трех широких лавок, больше ничего не было. На лавках уже спали какие-то люди, другие улеглись прямо на полу, завернувшись в свою же одежду поплотнее, мешки да котомки лежали у них под головами, а некоторые прижимали небогатые пожитки к груди. Видимо, тут мне и придется спать.
Я отыскал угол почище, улегся, котомку положил под голову и попытался заснуть. Но дверь то и дело хлопала, входили другие постояльцы, разговаривали меж собой, шумно укладывались, вздыхали, кашляли, шмыгали носами, громко портили воздух. От многих неприятно попахивало. За прошедший со дня смерти отчима месяц я привык засыпать в тишине и одиночестве, потому долго провалялся без сна.
Из разговоров я понял, что многие постояльцы знакомы друг с другом. У них не было иного жилья. С утра они уходили работать, а к ночи возвращались сюда, отдавая хозяйке часть заработанных медяков за вот такое немудреное пристанище. Жаль, я не узнал, почему они оказались без родни и без дома, видать, такие истории были рассказаны уже давным-давно.
Всю ночь я крепко держал свою котомку, то и дело просыпался, вздрагивал от особенно резкого всхрапа со стороны и едва провалился в сон, как постояльцы один за другим начали вставать. Поднялся и я, ощупал свои пожитки — вроде всё на месте.
За медяк хозяйка давала большую кружку молока и ломоть хлеба. Я подкрепился вместе с другими и вышел из таверны. После комнаты, где спало около двух десятков мужиков, воздух на улице показался особенно свежим, даже утренний холодок приятно бодрил. И я с улыбкой на лице пошел вслед за десятью постояльцами. Если они отыскали доходное место, так, может, и я там пригожусь? Но они недолго шли вместе: то один, то другой сворачивал в одну из узеньких улочек и скрывался из виду.
Поняв, что толку от преследования не будет, я кое-как выбрался к Сфирровой площади. Нет, для начала нужно понять, что тут где, что можно, а что нельзя. Вот только уж больно косились на меня прохожие, особенно те, что с копьями: и на мои оборванные понизу портки, и на перемотанную грязной тряпкой ногу, и на тощую котомку за спиной. Кому глянется такой оборванец?
Я увидел мальчонку лет пяти-шести, тоже тощего и оборванного, он бегал, цеплялся к прохожим, что выглядели чуть богаче, выпрашивал медяки, размазывая сопли по лицу. Но ревел он не по-настоящему, больше поскуливал, и стражи его не трогали, хоть он мешал добропорядочным горожанам. Последив за ним еще немного, я понял, что некоторых людей мальчонка вовсе обходит стороной.
На площади были и другие попрошайки, но они мирно сидели, выставляя напоказ свои увечья. Мальчонка больше прочих бросался в глаза. Я уверенно зашагал к нему и схватил за плечо.
— Добрый господин, подайте… — привычно захныкал он, но увидев мои босые пятки, попытался вырваться: — Пусти! Пусти, не то худо будет! Я под Вороном хожу, он тебе глаза вырвет!
— Хочешь медяк? — оборвал я его.
— Хочу!
— Знаешь, где можно достать одежду? И башмаки какие-нибудь?
— А у тебя деньги вообще есть? — подозрительно сощурился пацан.
— Есть.
— Глупости спрашивать не будешь?
— Это какие?
— К примеру, откуда эта рубаха и чьи башмаки?
Я вздохнул:
— Не буду.
Мальчонка повел меня прочь от площади. Время от времени я спрашивал у него, что это за улица, кто тут живет, чем занимаются, он неохотно рассказывал, мол, эти две улицы — под цехом ткачей, тут и стражи из цеховых, и убирают тоже из цеховых, а еще они не любят, когда незнакомцы ходят возле их домов и могут спустить собак, особенно ночью.
Почти весь город был разделен между разными цехами. Те, что почище — аптекари, стеклодувы, ткачи — живут поближе к Сфирровой площади. Строители, гончары, плотники с корзинщиками — подальше, на окраинах расположились «вонючие» цеха: кожевенники, золотари. В середине же, то есть неподалеку от площади, стоят дома бургомистра, богатых купцов, дорогие постоялые дворы для знати.
— Погодь, а кому ж мы платим подати? Разве бургомистру? — удивился я.
