Повесив суму на сучок, торчащий из балки, я засучил рукава, переставил на чердаке вещи, освободив себе место для ночлега, потом спустился за ведром и тряпкой, начисто вымыл полы. Сбегал к городской конюшне и купил у стражника большой пук чистой соломы. К зиме надо еще шерстяное одеяло купить, а лучше два. Осеннюю ярмарку я пропустил, но будут еще, пусть и поменьше.
Когда я в очередной раз соскочил с лестницы, меня встретила улыбающаяся вдова.
— Как хорошо, что ты здесь поселился, — сказала она, погладив меня по плечу. — Топот, шум, чей-то голос… Будто муж вернулся. Или детки мои.
Я не знал, что там случилось с ее мужем кроме того, что он умер, про деток слыхом не слыхивал да и не хотел, но я не мог так просто отвернуться от женщины, что впустила меня в свой дом.
— Госпожа Бриэль, я сейчас схожу в лавку, куплю съестного, а потом подсоблю, с чем нужно, — сказал я, неловко выворачиваясь из-под ее руки.
— Да что мне нужно? Ничего и не нужно. Разве что очаг подправить, он уж почти рассыпался. Глиной его бы подмазать. В погребе зерно из мешков пересыпать в короба. Крышу тоже надо глянуть, в прошлый дождь текло оттуда. Черепица нынче дорога, так хоть доски поменять на новые, чтоб щелей не было.
Будто она до этого дня не жила тут! Что же она делала целыми днями? Спала? В окошко смотрела? Или меня ждала?
Три дня я убил на хлопоты по ее дому: обновил очаг, сложил его заново и обмазал глиной, чтоб крепче держал жар, выкинул гниль из погреба, заново там всё расставил, пересыпал клятое зерно. С крышей было сложнее. В деревне дома кроют соломой, укладывают ее в несколько слоев и закрепляют поперечными брусьями. Тут же всё иначе, и я никак не мог уразуметь, как надо укладывать доски, чтобы вода не прошла внутрь. Решил оставить до первого дождя, чтоб увидеть, где протекает.
Госпожа Бриэль, пока я работал, не отходила ни на шаг. Не доверяла, наверное. Казалось бы, хочет смотреть, так пусть смотрит! Но она же еще болтала без умолку и терлась возле меня чуть не вплотную. К примеру, когда я обмазывал очаг будучи по локоть в глине, хозяйка стояла за спиной так, что ее юбка задевала меня. Когда я ел, сидя за ее столом, она нередко касалась меня ногой. Я всякий раз отодвигался подальше и бормотал извинения, а она будто и не замечала, морщила круглое, побитое оспинами лицо, смеялась, показывая уцелевший десяток зубов, поправляла поседевшие пряди волос, выбившиеся из-под чепчика.
На четвертый день я быстренько проглотил разваренный в кисель овес и ушел, сказав госпоже Бриэль, что мне пора искать работу, иначе я не смогу платить за ее крышу. Она явно огорчилась. Хорошо хоть препятствовать не стала.
Насчет заработка у меня было несколько задумок. Пока мы с крысоловом ходили по разным домам, осматривали их и выискивали щели, хозяева часто следовали за нами по пятам и рассказывали всякое про свой быт, про беды, преследующие их дом, про проклятья, про жадных цеховых мастеров и скупых хранителей корней. Кое-что я запомнил и сейчас хотел посмотреть, выйдет ли моя задумка.
Перво-наперво я отправился к дому торговца шерстью. Он выстроил дом в четыре яруса, каждый ярус был шире предыдущего, набил дом диковинками, там даже была своя конюшня, а его немалой семье прислуживало аж семь человек. В таком большом доме за день набиралось немало помоев и нечистот, служанки выливали их ведрами, но сточная канава, проходящая вдоль этой улицы, забилась. Торговец мог бы заплатить золотарям, чтобы те вычистили ее, или строителям, чтоб расширить канаву, но он не захотел. Пожадничал! Хуже того, разругался с золотарями, и теперь их цех вообще не показывался близ того места. Поэтому возле того дома страшно воняло, нечистоты разливались по всей улице, и ни одна женщина не могла пройти там, не перепачкав юбок.
Всё это сам торговец и вывалил, пока ходил за нами по дому: ругал жадных золотарей, ныл, что жена и дочери достали его жалобами на дурной запах, радовался, что шерсть хранится в другом месте. Вот я и подумал уговорить торговца дать мне работу, а для того попросить плату меньше, чем золотари.
На счастье, хозяин был дома и даже согласился со мной встретиться.
— А, юный крысолов! Зачем пришел? Я всё, как оговорено было, отдал. Твой мастер всю душу из меня вынул из-за пары десятков медяков. Говорил же, что те крысы не мои! Поди, поймал их на помойке и подсунул мне! Все вокруг норовят обокрасть да надурить!
— С платой всё верно. Я насчет другого пришел! — бодро начал я. — Видел, канава тут забилась.
Торговец плюхнулся на обшитую парчой скамью и оскалился, показав темные зубы. Сразу видать, что богач! У бедноты зубы белые или желтые!
— Золотари возгордились совсем! Живут, как крысы, по ночам ковыряются в навозе! Должны радоваться каждому медяку, а тут глянь — носы воротят от моего дома. Будто из меня выходит не то же дерьмо, что у всех, а… — он задумался, пытаясь представить, что может быть хуже, — … а крысиный помёт!
Ну, тут я бы поспорил. Крысиное дерьмо выглядит получше человеческого, похоже на обугленное овсяное зерно: маленькое, вытянутое и темное. И пахнет не так сильно.
