А голос всё не умолкал. Он нашептывал про верность культу, про воздаяние за добро и зло, еще что-то. Наверное, услышь я это раньше, перепугался бы до смерти и прикипел бы всей душой к культу, ведь вокруг сплошной камень, из-за толстой двери не доносится ни звука, может, подумал бы, что это глас того древа Сфирры, что растет во дворе замка. Но я уже пережил две попытки убийства, издевки Фалдоса и видения о каменном море, знал о колдовских зельях, что могут исцелить рану в один миг. Шепчущим голосом в пустой келье меня уж не напугать. Так что я отхлебнул из кувшина, устроился поудобнее и заснул.
Сколько времени я провел в той конуре… Без единого лучика света, без съестного, без петушиного крика или других звуков, кроме неугомонного шепота, было не разобрать. Я спал, когда хотелось спать, справлял нужду в дыру, пил воду, вспоминал былое и ждал. И почему магистр сказал, что это сложное испытание? Гораздо тяжелее было лежать после порки в скрипящей лачуге, слушать злобные придирки Пятки, чувствовать грызущий голод в кишках, ждать, когда же вернется Воробей, надеяться на лишний глоток скудной похлебки и думать, что я уже никогда не исцелюсь, не окрепну, останусь калекой и буду уповать лишь на людскую милость. А какая там милость, если эти самые люди меня и приговорили к порке?
Когда-нибудь нас отсюда выпустят. Если только… аж дрожь берет от эдакой мысли… если только командор не велит оставить меня тут навсегда. А вдруг уже? Вдруг всех уже вызволили, один я сижу тут. Сколько должно времени пройти, чтоб я убедился в этой мысли? Вода скоро закончится, там осталось-то пару глотков.
Я решил перестать пить, чтоб поберечь воду. И вот теперь стало страшно. Что мне тот голос, шепчущий о муках после предательства? Лишь бы открылась дверь!
Когда загремели запоры, я едва не разрыдался от облегчения, но сумел удержаться от слез, встал, наклонив голову, дождался, пока откроют дверь, и зажмурил глаза, ослепленный ярким светом.
— Ты… — вздохнул брат Арнос. — Сам выйти можешь?
Я приоткрыл один глаз, выбрался из комнатушки и с наслаждением потянулся. Как мне этого не хватало! И с каких пор обычный фонарь в одну свечу горит так ярко? За братом Арносом я увидел нескольких новусов. Кто-то держался ровно, а кого-то тащили под руки, один тихонько всхлипывал и что-то бормотал.
— Благодарю, брат Арнос, — сказал я хрипло. Отвык за эти дни говорить. — И не держу на тебя зла. То был приказ.
Жаль, из-за накативших слез я не смог толком разглядеть его лица. Зол ли он? Рад ли? Или огорчен?
— Идем дальше!
Пара шагов в сторону. Брат Арнос снял засов, открыл дверь. Там в дальнем углу сидел брат новус из Фалдосовых, его лоб был в крови. От света он дернулся, закрыл лицо руками и взмолился:
— Не… не убивай! Я верен культу! Всё сделаю! Выполню всё, что скажешь! — и разрыдался.
— Выходи! — велел брат Арнос.
— Да! Да! Конечно! Я сейчас!
И он пополз к выходу, плотно зажмурившись.
Все, кого вызволял брат Арнос, нелегко пережили это испытание. Кое-кого даже пришлось выволакивать силой, а кто-то, например, Ренар, вышел сам с гордо поднятой головой. Жаль, что я пропустил, как открывали келью Фалдоса. Я бы с удовольствием посмотрел на то, как он ползает на четвереньках.
Не вышел лишь один новус. Когда Арнос открыл дверь, мы увидели скорчившийся труп с вывернутыми суставами и странными ранами, будто его кожу тянули в разные стороны, пока не разорвали, как гнилую тряпку.
— Вот так выглядит смерть от предательства, — сказал Арнос.
Мы медленно поднимались по лестнице. Эдмер еле ноги волочил, и мне с Ренаром пришлось тащить его на себе, как и после пожара. Фалдос громко рассказывал, что это испытание выеденного яйца не стоит, разве что живот от голода свело, а так подземелья в замке его отца пострашнее будут, оттуда на своих ногах еще никто не выходил.
Я тихо спросил у Ренара:
— Тебе с того кубка дурно не было?
— Нет, — ответил он.
Эдмер сказал то же самое.
— А тебе как? — покосился Ренар.
— Да так, живот прихватило. Устал враскоряку над дырой сидеть.
Отрава. Всё-таки отрава. Я глянул на пятно света, что плыло по ступеням выше. Брат Арнос… Какими же глазами отныне смотреть на тебя?
После нескольких подъемов и поворотов мы оказались перед большой двойной дверью, у нас в деревне бывали ворота поменьше. Створки распахнулись, и мы вошли вслед за братом Арносом в огромную залу. Не просто огромную, а прямо громаднющую. Потолок был так высок — хоть яблони сажай. Стены сплошь глухие, без единого окошка, зато свечей наставили видимо-невидимо, от густого запаха воска аж голова закружилась. Или это от столь яркого света? Или от почти забытых просторов? Я уж привык, что куда ни глянь взгляд упирается в камень, а тут было где разгуляться!
Новусы возле меня утирали слезы, да я и сам нет-нет да и проходился рукавом по лицу. От одного лишь тусклого фонаря нам глаза резало, а от стольких свечей и вовсе дурно становилось. Сквозь пелену я видел очертания людей, какие-то яркие пятна по стенам и что-то большое в глубине залы.
