С биноклем в руках (все-таки решился его заказать) я стою на крыше заправки и, как капитан на своем мостике, обозреваю горизонт: заброшенный дом, склад, столбы окружной трассы, пустырь. Ставни в доме снова открыты, и сквозь стекло я вижу в тонком луче солнца на столе – видимо, письменном – цилиндрический предмет. Я кручу колесико, приближаю и понимаю, что там, на столе, рядом с картой и звездным глобусом лежит… бинокль.
От удивления я выпускаю свой, и он падает на землю.
Ньецленд не думает, что за мной следят. Он считает, что я брежу, что это все переутомление и мне надо взять отпуск.
«И на автозаправке то же самое: нужно вернуть волшебство акту покупки. В наши дни секрет в том, чтобы у клиента остался приятный опыт». Босс специально вызвал меня, чтобы вывалить вот это. Не знаю, что за муха его укусила. Может, муха рентабельности. (Или он в меня верит.)
Подъезжает автоцистерна, паркуется. Шофер вылезает из кабины, тянет шланг, втыкает его в землю, чтобы излить в подземный бак бензин, как нектар.
Сквозь занавески я обозреваю колонки, автоцистерну, свое королевство. И думаю о том, что бензин – это нектар забвения. И то, что течет сейчас по шлангу, это прежде всего миф – миф об изобилии.
Опыт, который предлагает бензоколонка клиентам, – это опыт забвения. Забыть о самом акте покупки. «Нужно сделать
Я с тревогой гадаю, что же он курил.
Стою посреди сада сестры в Жуанвильле-Пон и осторожно разглядываю ярко-алый салатник с сангрией, где плавают кусочки апельсина, потом перевожу взгляд на сотрапезников: разномастную фауну.
Пришедший со мной Ньецленд говорит:
– Я скоро. Пойду поищу что-нибудь пригодное для питья.
За жаровней орудует бухгалтер. Он жарит шпик и острые сосиски в окружении дам, вероятно, привлеченных запахом (я про мясо, конечно).
С арбузом под мышкой (хотел подарить его сестре, но не вижу ее) я лавирую между гостями, стараюсь не замечать аромат барбекю и в конце концов усаживаюсь на крыльцо, уже утомившись от происходящего. Что я здесь делаю? Бухгалтер заметил меня и машет рукой – кажется, зовет к себе. Я делаю вид, что не вижу. Ньецленд исчез. Рядом садится девушка. Говорит, кусая бутерброд с салом:
– Вы напомнили мне один фильм, из-за арбуза. «Капризное облако». Знаете? Это тайваньское кино.
– А, да? – бормочу я, поглядывая на торчащий край сала. – И про что там?
– Про секс. Про засуху, арбузы и секс. Стоит тайваньское лето, и все сочится вожделением.
Я смотрю на нее с любопытством. Блондинка, дерзкая, типа раскрепощенной лесбиянки. Я кидаю ей:
– Вы, наверное, подруга моей сестры. Не знал, что она лесбиянка.
– Вы ее брат?
Потом:
– В смысле, лесбиянка?
Мужчина с сосиской в руке усаживается на другой ступеньке рядом с нами и спрашивает (он меня слышал):
– Ты брат Эльзы? И что, кем работаешь?
Еще один мужчина с темнокожей спутницей останавливаются напротив, потягивая кислотно-голубые коктейли, и, кажется, тоже ждут ответа. В их треугольных бокалах видно мое растерянное лицо. Я – временный, нелепый пуп земли – вдыхаю поглубже, выдыхаю и говорю:
– Да ничего интересного… ну, то есть нет, я – бензоколонщик.
– А, ясно, и на кого учишься?
– Учусь? – повторяю я в недоумении.
– Ну я так понимаю, это же подработка?
– Да, конечно… подработка… учусь на юриста-междугородника.
Тут я встаю с арбузом под мышкой и удаляюсь в дом. В гостиной – толпа людей в галстуках, все спорят о чем-то, стоя, сидя, развалившись.
Я укрываюсь в кухне, где девушка в майке рисует прямо на стене эскиз женщины в бикини, возлежащей на шезлонге с мундштуком в руке, а снизу подпись: «Твое вожделение – просто вошь деления».
«Твое вожделение – просто вошь деления». Где-то я уже видел подобное. В книжке какой-то. Неужели все постоянно повторяется?
Сегодня после обеда на заправку въехал джип с маленьким, пестрым от наклеек домом на колесах на прицепе и остановился подальше, рядом с насосом. Человек выскочил из машины, тут же скрылся в своем переносном жилище и больше оттуда не выходил.
В переходе станции метро «Республика», где сливаются три прохода, однорукий мужчина просит милостыню. Напротив африканцы играют на джембе и балафоне. Левее – сирийская семья также просит милостыню. Кому давать? Я останавливаюсь послушать музыку. Однорукий тоже кивает в такт, улыбается, встает и здоровой рукой кладет африканцам монетку.
