В смятении, шоке, возбуждении, ревности (уж не знаю, что еще) я смотрю в сети определение ходзёдзюцу, пытаясь понять Сейзу и что все это может о ней говорить. Лицо ангела, характер дикарки? Эта японка – прямо матрешка, не характер, а одни потайные ящики. Продолжая поиски, я натыкаюсь на упоминание о книге The Art of Tying Your Enemy[20] и по инерции заказываю ее. Размышляю, как бы мне вежливо отклонить приглашение Сейзы, чтобы опять не обидеть.
И снова я попадаю в другое измерение. Мужчина (может, тот же, но переодетый?) вручает мне книгу, чтобы я передал ее тому, кто за ней придет. Я задерживаю дыхание, и только он уходит, трясу книгу. На этот раз ничего не выпадает. Заинтригованный, я пролистываю ее и замечаю две страницы с загнутыми углами. На них подчеркнуто три слова, и, если составить их вместе, выходит фраза:
Стр. 33: «шах», «и».
Стр. 88: «мат».
Есть 6 чувств, 7 чудес, 4 времени года, 7 дней, 12 подвигов, 8 планет солнечной системы, 5 измерений, и в пятом измерении одна-единственная бензоколонка притягивает такие вещи. Моя.
Звоню Ньецленду. Он подговаривает меня тайно проследить за тем, кто придет за книгой, спрашивает, как она называется. Из-за спешки и потрясения я совершенно забыл взглянуть на обложку. Наверное, с этого надо было начать. Я смотрю, бледнею, хрип растерзанной лани вырывается из моей груди, и я шепчу, будто это конец:
– Детектив про Сан-Антонио.
Ньецленд не особо впечатлен:
– А, ну и который из?
Я, бледнее прежнего, едва не падая в обморок, стону:
– «Имею честь вас пришить».
Тишина на том конце. Ужас на заправке. Не мне ли адресовано послание? Голос Ньецленда трещит:
– Хм-м… Знаешь, я их все читал, но этот что-то не припо… а-а, погоди, ну да, там про пианиста. Артюр Ремболь, или как-то так, приходит в агентство Сан-Антонио и умоляет его отыскать след женщины, от которой у него остался только один снимок, забытый в географическом атласе. А еще музыкант жалуется, что за ним следят. Сан-Антонио приставляет к нему своего человека. Но тот теряет след, и пианиста вскоре находят мертвым у себя дома. А, нет, черт, тот назывался «Пролетая над гнездом потаскушки».
Связанный, лежа лицом в татами, я недоумеваю, зачем только я согласился прийти. Почему не сумел отказаться? Почему поддался слабости? Из-за ее красивых глаз? Чтобы она простила? Из-за робкой надежды снова ее покорить?
Когда я стоял в кимоно напротив Сейзы (очень сексуальной в своем, шелковом), готовый к схватке, не было никаких сомнений, что после десяти лет дзюдо, учитывая мой оранжевый пояс, мои метр семьдесят девять против ее метра пятидесяти, я преподам ей урок, уделаю ее, разобью наголову, отправлю дальше учиться своему ходзёдзюцу, покажу, что значит мастерство боевых искусств.
После традиционного приветствия (рицу-рэй: поклон на 30°, дыхание сдержанное, глаза закрыть-открыть), быстрее, чем глотаешь суши, толком не поняв, что произошло и как оно могло со мной произойти, я уже лежал связанный, лицом вниз, и пускал слюну на бирюзу татами.
Теперь я вижу только изящные ступни Сейзы, которая держит конец красной веревки и опутывает меня ею.
И, чувствуя себя куском баранины, окороком в коптильне, все засматриваясь на черный лак на ногтях ее больших пальцев, я спрашиваю себя: может, основой этого боевого искусства, этого ходзёдзюцу, является унижение?
Может, мне бы и понравилось быть связанным, если:
я был бы с ней наедине, в ее гостиной.
я не лежал бы в центре татами в окружении повернутых фанатиков, которые восторгаются сноровкой Сейзы, четкостью ее движений, красотой узлов.
