И мы сошли. Не так, как я думал, но это было подлинное безумие. Стоило прикоснуться к твоему обнаженному телу, и меня захлестнуло потрясающее по своей силе наваждение. Все мысли до единой, которыми я старательно набивал голову несколько лет, в мгновение ока преобразовались в чувственную субстанцию, при желании способную остановить цунами или разрушить горную цепь. Все мыслимое и принимаемое вокруг исчезло: книги, Асфодель, Старый Чтец, Лилия, вся моя жизнь, осталась только ты, потрясающе материальная, которую я крепко сжимал в объятиях и не смог бы отпустить ни за что на свете. И ты отвечала мне тем же, твое забытье сквозило в каждом движении, в стремлении отдать себя полностью, всю, без остатка.
Таких странных и великолепных ощущений я не испытывал никогда и ни с кем. Но когда вновь осознал себя, мои руки поневоле дрогнули. Ты тут же отстранилась от меня, и, встретив в твоих глазах безграничное понимание, я ощутил ни с чем не сравнимую нежность.
Следующие несколько дней я изо всех сил старался отделаться от мыслей о тебе, напоминая себе о нашем обещании, о стенах, которые окружали тебя и меня, но все было тщетно. Не помогало даже чтение. Ни Асфодель, ни Старый Чтец при всем желании не могли ни в чем меня упрекнуть – я читал блестяще. Но, хотя я был погружен в текст, другая часть меня терзалась мыслями о тебе. Я хотел тебя увидеть. Хотел говорить с тобой. Коснуться тебя.
Эти желания не исчезали даже под тяжелым взглядом Асфоделя. Он, конечно, все прекрасно видел и понимал. И, хотя не говорил мне ни слова о тебе, я знал, о чем он думает. Мне хотелось оправдать себя перед ним за давний проступок, но стоило представить, как я решительно обрываю нашу с тобой связь, и в глазах предательски темнело. Ты говорила, что я нужен тебе; я не сказал тебе об этом ни слова. Но чувствовал это. И все же я старался. Я не предпринимал никаких попыток встретиться с тобой, не говорил о тебе, исправно ходил на кладбище, читал даже больше, чем был обязан, ночами тоже погружался в книги или переводы.
Но когда однажды вечером соседка столкнулась со мной на лестнице и сказала, что ко мне приходила ты, я несколько часов не мог найти себе места. Я вставал, шел к двери, вспоминал, что не знаю твоего точного адреса, возвращался к книге, понимал, что не могу прочитать ни страницы, и снова вставал. Так продолжалось до ночи.
Я так и не смог уснуть, и когда в очередной раз нерешительно вышел в коридор, услышал шаги. Я распахнул дверь прежде, чем успел предположить что-либо, и с дрожью восторженной радости поймал тебя в свои объятия. Ты плакала и говорила о каком-то стуке, а я, ничего не понимая из твоего спутанного рассказа, смеялся, чего не было уже много месяцев, целовал тебя и ни за что не хотел отпускать.
Потом я думал, что начало конца зародилось на следующий день. С твоей просьбы почитать. Сначала я отнесся к этому как к должному, но в следующую секунду меня прошибло холодной волной. Я читал мертвым и совсем не хотел, чтобы ты была среди моих слушателей. Почему-то мне казалось, что для того, чтобы слушать меня, непременно нужно умереть. Я мягко отказал, но еще долго чувствовал острую внутреннюю дрожь. Меня и без того взволновала твоя высокая температура, хотя, как я узнал на следующий день, в твоем недомогании не было ничего удивительного: ведь ты провела на холодном кладбище несколько часов.
Узнав об этом, я не выдержал и рассказал тебе все. Как встретил Асфоделя, как учился быть Чтецом, как стал им. И ты, вместо того чтобы испугаться и отстраниться, предложила читать вместе. Это было настолько неожиданно, что меня ненадолго выкинуло в бездну мечтаний – вот я, на кладбище, рядом с тобой, моя реплика, твоя реплика… Настоящий спектакль. Мне показалось, это бы понравилось и Старому Чтецу, и мертвым: хоть какое-то разнообразие. Но можно ли было так сделать, не нарушало ли это каких-нибудь правил? Я не знал. И все же ответил «да».
Ты накинулась на меня с поцелуем, и на этот раз я ощутил нечто удивительное и пугающее. Как будто раздался громкий хруст, с которым лопнула ледяная оболочка, окружавшая кого-то из нас. Я в испуге проверил – нет, моя стена еще цела. А твоя почти разрушилась.
Отстранившись, я почувствовал боль. Твои шрамы вот-вот могли закровоточить снова. Я не хотел этого, но ты явно была готова рискнуть. Твой взгляд обжег меня. Я хотел посмотреть на тебя с ноткой строгости, подражая Асфоделю, но краем глаза уловил какое-то движение у твоего дома.
За палисадником пряталась девочка. Маленькая, светловолосая, она выглядывала из-за деревьев, смотрела в нашу сторону и казалась испуганной. Мы встретились с ней глазами. Нет, не испуганная. Во всем облике какая-то нервозность, но взгляд прямой и пронизывающий. Странный ребенок.
