– Вряд ли Чтецом может быть убийца, – высказал я вслух свою мысль. – Ты же ангел. Наверняка твое дело предать мою душу адскому пламени… Или что-то вроде того.
– Примерно так, – хмуро проговорил Асфодель. – И однажды я это сделаю, не сомневайся. Но у меня уже нет времени готовить нового Чтеца. Поэтому я все уладил… Как смог.
Он повернулся ко мне. В его глазах скользнула жалость: так смотрят на жестоко изувеченных жертв катастрофы.
Я приподнялся на локте и тупо посмотрел на него, не понимая, что он имеет в виду.
– Твое дело – забыть об этой женщине, – жестко проговорил Асфодель. – И больше не вспоминать. Ни о ней, ни о том, что случилось. Завтра ты пойдешь на кладбище и будешь читать. Ясно?
– Ясно, – растерянно пролепетал я.
– И что бы ты ни увидел… Что угодно, связанное с ней, или кого-то, похожего на нее, твое дело – не обращать внимания. Понятно?
У меня возникло много вопросов, но я ответил утвердительно и стал морально готовиться к предстоящему походу на кладбище. Я не чувствовал в себе сил читать. Но я уже подвел Асфоделя, а он, кажется, давал мне шанс все исправить. В качестве извинений я должен был как минимум воспользоваться этой возможностью.
На следующее утро я заставил себя встать. В ванной увидел себя в зеркале – и быстро зажмурился. Мне показалось, что лицо мое исполосовано, как будто кто-то бил меня ножом по лицу, и из безобразных шрамов сочится кровь. Я открыл глаза и понял, что они меня обманули. Но только глаза. Я ощущал эти шрамы. Я знал, что они есть, хоть и не все их видят. Вот почему Асфодель тогда так на меня посмотрел.
Я плелся на кладбище в полном безразличии к своей дальнейшей судьбе и со слабым желанием, чтобы меня сбила машина. Но когда я достиг цели, мне стало стыдно. Старый Чтец сидел на появившихся откуда-то гранитных плитах, сложенных креслом, и очень обрадовался, увидев меня. Среди умерших тоже ощущалось радостное волнение. Я был им нужен. Они хотели меня слушать. Я не имел права обманывать их ожидания. Они были мертвы, а я жив. Теперь эта привилегия казалась мне крайне сомнительной, но мы не могли выбирать.
Боль, мешающая дышать и думать, сменилась отголоском злости на самого себя. Я решительно раскрыл книгу и начал читать. Сперва получалось неважно, как я счел сам: голос был ниже необходимого, и из-за того, что я старался слушать себя со стороны, звучал несколько отстраненно. Но потом я почувствовал в строках спасение и полностью погрузился в них. Читая, я отвлекался от того, что произошло.
После того как закончил чтение, я ожидал справедливых замечаний от Старого Чтеца. Но, обернувшись, увидел только памятник старика на гранитных плитах.
Мертвых тоже не было. По кладбищу пронесся порыв ледяного ветра. Где-то недалеко захлопали ленты или, быть может, флаги.
Я медленно двинулся к выходу с кладбища. Там меня встретил Асфодель.
– Старый Чтец умер, – сказал он, опережая мой вопрос. – Но он все еще будет приглядывать за тобой. Некоторое время.
«Некоторое время» растянулось не на один год. Как-то Асфодель объяснил мне, что читаю я уже идеально, но это нужно для того, чтобы удостовериться – после произошедшего я смогу быть Чтецом и читать так же, как и раньше.
Меня это задело, но я не подал виду и вместо этого с утроенными усилиями отдался делу Чтеца. Это было уже после того, как Асфодель в течение нескольких недель чуть ли не силой запихивал в меня еду, беспощадно заваливал книгами и так далее – в общем, делал все возможное, чтобы я выбрался из омута и забыл о своей потере. Его усилия не прошли даром. Вскоре мои шрамы перестали кровоточить, а потом и зарубцевались.
Но с тех пор я сильно изменился. Иначе и быть не могло; Асфодель говорил, что альтернативой этому могли быть только сумасшествие и смерть.
Мир превратился в зыбкое и малоинтересное место. Туман безразличия, окутавший его, постепенно становился бледнее, но происходило это томительно медленно. Время от времени я набирался сил, отправлялся за книгами, брал работу, даже купил машину и научился водить – все ради того, чтобы отвлечься. Но общаться с кем-либо у меня не было сил. Я почти не вспоминал о Лилии, она превратилась в бледное воспоминание, однако боль осталась и я часто впадал в прострацию, мне приходилось делать усилие над собой, чтобы сосредоточиться на том, что мне говорят. Я стал рассеянным и мог на вполне обыденную фразу ответить какой-нибудь чушью. Это происходило ненароком и было основной причиной, по которой те, кто порывался сблизиться со мной, спешно меняли свое решение. Меня это не огорчало. Я сознавал, что вряд ли в мире мог найтись кто-то, способный понять такого меня, медленно соображающего, бездумно выдергивающего фразы из огромного запаса разносторонних сведений, подхваченных из множества прочитанных книг. Смешно, но я, можно сказать, стал тем самым ненормальным, которых жестоко укорял в детстве. Чем-то похожим на своих родителей. Вдобавок, опасаясь новых утрат, пережить которые я был не в состоянии, я выстроил вокруг себя самую настоящую крепость, никому не оставляющую шанса пробиться сквозь мощные стены.
