– Нет. Он лежал рядом с тобой, у склона. Мои дети подумали, что ты свалилась нам как некое приложение к нему. – Учитель улыбнулся. – И я думаю, что так и есть! Ведь ты Птицелов, а наш Птицелов, к прискорбию, умер с год назад, и мы еще не нашли другого. Мы получили ключ – и тебя!
– Ничего вы не получили, – возразила я. – Вы похититель, вор и не знаю уж, кто еще, ключ вам не принадлежит, и я сразу же уйду, как закончу здесь свои дела.
– Нет, ты останешься со мной. Ты ведь моя дочь, самая настоящая.
– Разве вас волнует, настоящая или нет? – Его слова, признаться, меня несколько удивили. – Сколько чужих детей вы присвоили, и вдруг важно, что я – самая настоящая.
– Нет, это неважно. – Учитель ничуть не смутился. – Я сделал лучше для них и никого не принуждал силой. Я наблюдал за ними и брал их к себе после долгих размышлений. Когда-нибудь они станут – многие уже стали – лучшими версиями себя. А чего бы добились их родители? Они либо бестолково потакали их пристрастиям, либо пытались пресечь их. Страшно подумать, скольких Чтецов, Птицеловов и Искателей они погубили! Родители должны помогать развивать таланты, дарованные их детям, а не губить их. Поэтому за дело взялся я. Если бы я знал, что у тебя талант к птицеловству, я бы и тебя забрал к себе.
– У меня нет «таланта к птицеловству»! – Я возмущенно фыркнула. – Просто я Птицелов, и с этим ничего не поделаешь.
– Да? Это даже лучше! – Учитель расплылся в глупой восторженной улыбке. – А я и не знал. Когда ты была маленькой, этого не было заметно… Видишь ли, многих детей нам удалось обучить кое-чему. Они разбираются в птицах, могут с ними общаться – хотя и не так, как ты, – читают книги на разных языках и легко находят самые разные вещи. Один юноша, которого я воспитал, сделал поразительные успехи и стал почти настоящим Чтецом. К сожалению, он нас покинул…
– Умер? – Я посочувствовала почти настоящему Чтецу.
– Нет. Однажды, когда мы были в другой стране, с ним заговорил какой-то человек. Очевидно, он его куда-то увел. Мы искали его, но безрезультатно.
– Этот человек был рыжим, с бородой, в толстых очках? – догадалась я.
– Ты его знаешь?
– Не то чтобы знаю, – ответила я, – но он троеградец. И ваш несчастный Чтец при нем.
– Ты очень много знаешь, Антонина. Я так этому рад. Потом мы обязательно поговорим об этом. А сейчас нам надо завершить твое принятие в нашу семью.
Он сунул ключ в карман и сделал шаг ко мне. Я собиралась встать и громко повторить, что не собираюсь здесь оставаться и что он должен вернуть мне ключ, но он вдруг буквально накинулся на меня и повалил на постель, где я так уютно спала. Когда меня с размаху бросили на нее, она уже не показалась такой мягкой; я сильно ушиблась.
Я не сразу поняла, что он пытается сделать, и только когда мое пальто отлетело прочь, а грубые руки, совсем не похожие на твои, стали пытаться сорвать с меня свитер, я осознала, что нахожусь в минутах от страшного и непоправимого. Ужас и отчаяние выплеснулись вместе с громким призывом о помощи, но Учитель, прижав меня всем своим телом и тяжело дыша, хрипло проговорил:
– Успокойся, Антонина! Никто не придет. Они знают, что здесь должно произойти. Они все прошли через это. В этом нет ничего страшного – это для того, чтобы стать семьей в высшем смысле этого слова.
«Ни один человек снаружи не прибежит на мой крик», – пронеслось у меня в голове. И тогда я закричала иначе. Это был пронзительный писк – зов, который я никогда не издавала прежде, зов, которым птицы зовут на помощь не только свою стаю, но вообще всех птиц, кто способен помочь. Люди понятия не имеют, что он существует; что по такому зову может прилететь ястреб, чтобы спасти галчонка, или не в меру храбрый воробей, чтобы помочь соколу.
Но для меня этот спасительный крик был бесполезен. Я находилась в глубине пещерного лабиринта, и, конечно, ни одна птица не могла услышать мой вопль.
Я стала вырываться всеми силами, которые были мне доступны, и Учителю очень скоро это надоело. Он схватил меня за плечи, резко поднял и опустил, и так дважды. Оба раза я сильно ударилась головой о каменный пол, и мое сознание помутнело.
А потом все слилось; дыхание Учителя, шорох и шелест, плеск крови внутри, чей-то пронзительный голос, стук камней, речь, льющаяся чарующей песней.
– …Очнись, девочка, ну же.
Голос говорил по-немецки, но как-то странно, и это вызвало у меня такое любопытство, что я заставила глаза снова видеть.
Надо мной склонился человек в черном плаще с капюшоном, совсем как у Учителя, но это был не он. Этот неизвестный стоял совсем близко от меня, однако я не могла разглядеть его лица, только нижнюю его часть, что виднелась из-под капюшона.
– У меня голова болит, – пожаловалась я.
– Это ничего, – ободрил человек. – Это пройдет. Давай я помогу тебе сесть.
Он мягко, но крепко взял меня одной рукой за локоть, другой – за плечо, и ловко помог мне сесть. Руки у него были ужасно холодные, но ласковые.
