Двое в форме методично обыскивали шкафы и полки, заглядывали за мебель, поднимали занавески, ощупывали и простукивали окна и стены. Еще один, в обычных темных штанах и спортивной куртке, в нелепой кепке с чем-то вроде хохолка на затылке – хотя, может, это просто распустились нитки – стоял рядом с раскрытой тумбочкой и с задумчивым видом листал тетрадь.
Ближе всего к двери стояла моя мама, как всегда роскошно одетая и распространяющая вокруг себя упоительный аромат дорогих духов, но теперь еще и запах табачного дыма. В ее дрожащей руке была зажата длинная тонкая сигарета, и губы тоже дрожали. Она нервно притоптывала ногой, выбивая тонким каблуком причудливую дробь, и не сводила глаз с людей в форме. Рядом с ней стоял он, тоже очень напряженный.
Я потеряла дар речи, почувствовала тупую воспалительную боль в подживших шрамах, и мне захотелось разодрать их в кровь, удариться в слезы и убежать. Но это было невозможно, потому что ради нашего общего блага ты решил, что все кончено, и не захотел меня защитить. Куда же мне теперь было бежать? С другой стороны, мог ли ты знать, как все обернется?
Воспоминание о тебе, хоть и печальное, притупило боль и позволило мне взять себя в руки. Моим глазам даже удалось превратить вполне материального человека в зыбкое видение, на которое при должном желании можно было не обращать внимания.
– Привет! – поздоровалась я со всеми сразу. – Вы что-то ищете?
Двое мужчин на минуту отвлеклись от методичного обыска и с удивлением посмотрели на меня, словно это я зашла в чужую квартиру, а не они.
Он взволнованно сделал было шаг ко мне, но замешкался и вернулся на место. У мамы вырвался облегченный вздох.
– Вот и ты, наконец-то! – сказала она.
– Как будто меня не было год, – поделилась я, снова обращаясь ко всем сразу.
Двое полицейских, а это наверняка были полицейские, продолжили обшаривать вещи Валькирии. Мне это совсем не понравилось, тем более что я не услышала никаких объяснений. Но прежде чем успела сделать им замечание, ко мне подошел человек в штатском, кивнул моей матери и попросил меня присесть на диван. Я села, он устроился рядом со мной.
– Старший следователь Каимов, – представился он.
Я внимательно посмотрела на него, потом поднялась и хотела уйти. Но мама торопливо подошла, положила руку мне на плечо и с силой опустила меня обратно.
– Поговори с ним, – сказала она. – Так надо.
Этот тон мне, увы, был знаком, и пришлось смириться со своей нелегкой участью. Снова захотелось заплакать. Я подумала о том, как хорошо было бы, если бы ты был со мной, вдруг вошел в комнату, прижал меня к себе и велел всем выметаться отсюда, оставить нас одних. Все бы ушли, а мы убежали бы куда-нибудь далеко, подальше от них, и от твоего Ангела, и от Птицелова-Антония, вообще ото всех.
Но тебя не было, а были двое полицейских, следователь, мама и он.
– Я постараюсь не надоедать вам, – мягко проговорил старший следователь Каимов. – Но есть несколько вопросов, которые я обязан вам задать. Вы не волнуйтесь. Может, хотите чего-нибудь выпить? Чаю или кофе?
– Хочу кофе, – сказала я. – С вишневым соком, шоколадом, сливками и корицей. И добавьте, пожалуйста, немного меда – я попала под дождь.
Мама, поглядев на следователя, беспомощно пожала плечами. Он, я чувствовала, растерянно смотрел на меня. Когда мы были вместе, я пила только черный кофе, не позволяя добавлять даже сахар. Мне захотелось выкрикнуть со злорадством, что теперь все по-другому и ему никогда не узнать меня нынешнюю, но желание пропало так же быстро, как и возникло. Оно было заглушено мыслями о тебе. Только от тебя я могла принять и выпить кружку черного кофе без сахара, который ты готовил с умилительной неловкостью и сам почему-то никогда не пил, и я приняла и выпила тогда, на кухне, когда к тебе пришел Ангел и мы говорили о предопределенном… Ну почему, почему твой Асфодель никак не может понять, что мы не сможем жить друг без друга? Почему ты сам не хочешь этого признать?
– Все в порядке, – сказал старший следователь Каимов. – Я приготовлю вам кофе, а вы пока переоденьтесь в сухое.
Я встала и поплелась в свою комнату. Переоделась и долго приводила себя в порядок, последовательно используя всю вереницу бутылочек, стоящих у стены. Мне было плохо. Валькирия пропала, ты меня бросил, за мной охотился Антоний-Птицелов, в моей жизни снова возник он, хотя уж ему точно нечего было здесь делать. После всего, что он со мной сотворил, я удивилась, как не бросилась в истерику при его виде. Ведь я так боялась этой встречи, а потом все затмил ты, и все, что происходило вокруг нас… Но боль оставалась, тупая и давящая, она намертво вцепилась в сердце и наотрез отказывалась выходить. А теперь еще и этот старший следователь Каимов, с которым мне совершенно не хотелось беседовать.
