Он тяжело дышал, глядя на меня, потом перевел дух и продолжил:
– Деревня сгорела дотла, много людей погибло. Приехали большие люди и запретили подходить к развалинам. Но жителям и самим не хотелось, из-за слухов о проклятии. Они еще больше испугались, когда разбирали там творения рук своих!.. Обгоревшие трупы… Задохнувшиеся дети… Но ладно, не для таких малышей подробности, – спохватился фронтовик. – Было запрещено подходить, и никто не подходил. Но через много лет твоя, Валентина, бабка отправилась туда и начала разгребать завалы. Нашла настоящие клады. Там же поджоги были, и в первую очередь подожгли перекрытия. Дома рухнули почти сразу, и все, что находилось внутри, осталось под развалинами, очень многое уцелело. Твоя бабка стала регулярно там рыться и утаскивать все к себе в дом. Семейка! Одна полоумная спалила все и сама же задохнулась в собственном огне, другая полоумная ее добычу загребает! И плевать ей, что по чужим костям ходит, что чужое добро присваивает!
Старик расчувствовался и отвернулся, пряча слезы, появившиеся в глазах. Я спросила сочувственно:
– Так там ваши кости?
– Моих родных, – ответил фронтовик. – Мне плевать на эти безделушки, они мне не нужны. Но они не должны быть у нее. Когда я впервые вошел в ваш дом, оказался будто в каком-то склепе… Стране мертвых… Все эти вещи… Их хозяева погибли ужасной смертью, понимаете? Старая сорока! В суд на нее! А не получится – посадить куда-нибудь под замок, как полоумную, как ненормальную!
Я расплакалась. Вот что значило слово «ненормально», и совсем оно не было хорошим, а плохим, очень плохим.
Рассказанная история меня ужасно разозлила, даже забылся страх перед бабушкой и ее наказанием. Уверенной походкой я вернулась домой и тут же высказала бабушке все те чувства, которые вызвала история фронтовика.
Этого, конечно, делать не следовало. Бабушка и без того была на взводе, она прижимала к разбитому виску и посиневшему глазу полотенце, пропитанное какой-то остро пахнущей гадостью. Конечно, она схватила меня за шиворот, потащила к углублению в стене, поставила на табурет и велела стоять так, смотреть на священные образы, думать о своем поведении и молить о прощении. Но как странно было взирать на безобразную шею ребенка, тянущего ручки к своей матери, а молить о прощении бабушку, причем бессловесно. Мысль, что молить надо образа, мне в голову не приходила, никто не говорил, как нужно.
Меня наказали сразу после долгой прогулки, и добрый час, проведенный на стуле, стал настоящим испытанием. Ноги онемели от усталости, живот болел от голода, но хуже всего – мне ужасно хотелось в туалет. Я старалась справиться со всеми этими неприятностями, тихонечко переступая ногами на одном месте. Мои колени время от времени касались длинного шелкового полотна бледно-зеленого цвета, прикрепленного к полке с иконами и скрывающего остальную часть стены. Я не знала, что за ним – трогать его строжайше запрещалось, бабушка боялась, что я его испорчу.
Но время шло, и вскоре мой детский организм не выдержал. Струйка мочи вырвалась и устремилась вниз; я машинально присела, и то, чего так боялась бабушка, случилось – шелковая занавеска оказалась испорчена. Но куда хуже было то, что бабушка как раз зашла в комнату и, наверное, подумала, что я делаю это специально.
Она громко взвыла и ринулась ко мне. Я расплакалась от стыда и страха. Захлебываясь слезами, я пыталась все объяснить, пока бабушка тащила меня во двор. Там она, продолжая гневно выкрикивать непонятные мне слова, несколько раз окатила меня ледяной водой из ведра. Потом привела в дом, насухо вытерла полотенцем и напялила на меня первую попавшуюся чистую одежду. Я хорошо ее помню. Майка в серо-зеленую полоску, слишком большие для меня и потому неудобные белые шорты.
В этом несуразном наряде я снова была водружена на табурет, хотя всеми силами умоляла бабушку этого не делать. Но уверения в том, что я слишком устала, что ноги мои не выдержат, ее не тронули.
Бабушка сняла загубленную занавеску и куда-то ее унесла. На оголенной стене ничего не оказалось.
Бабушка вернулась, держа в руках красивый голубой платок из полупрозрачной ткани. Я думала, она занавесит им иконы вместо зеленой шелковой занавеси.
– Такая дрянная девчонка не заслуживает такой красоты! – проворчала бабушка. – Но, может, хоть устыдишься.
– Мне стыдно, бабушка, – все еще всхлипывала я. – Не надо мне платка… Просто слезть… Ноги устали.
– Цыц! – велела бабушка.
Она грубо повязала мне на шею платок, встряхнула за плечи.
– Я ухожу! – объявила она. – А ты чтоб стояла тут, пока не приду, ясно? Если слезешь, бог тебя накажет и ты умрешь. Понятно?
– Понятно…
Бабушка походила по дому, собираясь, как и каждый вечер, куда-то – после рассказа фронтовика мне подумалось, что на Тленное поле, потому что она всегда брала с собой лопату, – и ушла.
Я долго стояла и глазела на отвратительную шею ребенка. Ноги дрожали от усталости. В надежде ускорить ход времени я с трудом перевела глаза на вторую икону. Сердце болезненно защемило от равнодушного, пугающе холодного взгляда.
