– Потому что он красивее, и в нем есть хеметрия, так тетя Галя сказала.
– Геометрия, – поправила Ольга Валерьевна и почему-то вздохнула. – Да, ты права.
Она показала мне еще несколько моих рисунков. Один – сплошная мешанина красного и желтого цветов, призванная изобразить потоки лавы. Из нее высовывалась рука. Мне пришлось терпеливо объяснять, что если бы я не нарисовала руку, то никто бы не понял, что это лава. Я не смогла ответить на вопрос, чья это рука, и Ольга Валерьевна в упор не хотела понимать, что мне просто нужно было что-то, высовывающееся из сплошного потока, иначе зритель бы подумал, что это вечернее небо, а не лава. На другом рисунке кривобокие солдаты, тоже чем-то напоминающие фарфоровых, строем шли на деревенский дом. В ответ на вопрос, почему я пыталась нарисовать войну, я ответила, что никакая это не война, просто фронтовики возвращаются домой, а если бы я не нарисовала поднятые ружья, то не было бы понятно, что они фронтовики.
Потом я расплакалась. Ольга Валерьевна кинулась меня утешать с необычным для себя пылом, непрестанно спрашивая, почему я плачу, и в конце концов я сказала, что она ненавидит мои рисунки, что, по ее мнению, я все рисую неправильно и что я вообще больше не буду рисовать. Ольга Валерьевна принялась заверять меня, что все совсем не так, просить прощения за глупые вопросы, и пообещала, что мои прекрасные рисунки она вставит в деревянные рамки, как настоящие старинные картины, и вывесит на стены в этом доме, чтобы приезжающие сюда дети постоянно смотрели на них и радовались. Это меня утешило, а кулек конфет поднял настроение.
Ольга Валерьевна сдержала свое обещание, и вскоре мои рисунки висели не только на холодильнике, но и на стенах. Вдохновленная этим успехом, я продолжала рисовать, но что-то во мне надломилось, и если я показывала кому-то свои работы, то только по настойчивой просьбе и с большой неохотой. У меня навсегда осталось ощущение, что мои рисунки не для того, чтобы вызывать восторг и радость, а чтобы задавать вопросы, на которые я не могу дать правильных ответов.
В конце августа за мной приехала мама и забрала меня домой. Она сильно изменилась. Прежде тихая, но энергичная, она стала казаться смертельно усталой. Со мной она почти не разговаривала, и когда я становилась слишком уж докучливой, легонько шлепала меня. Кроме того, оказалось, что, пока я была с тетей Галей, мы переехали, и теперь вместо однокомнатной квартиры жили в двухкомнатной, с каким-то человеком, которого мне было велено называть папой. Меня это сильно удивило, ведь у меня уже был отец, правда, так давно, что я его почти не помнила. Но я быстро привыкла, как, наверное, привыкают все дети.
Вскоре я пошла в школу. К тому времени дома у нас царила тихая и напряженная обстановка. Невнимание матери и постоянная раздражительность отчима стали для меня повседневной реальностью. В школе появилось несколько подруг, я часто сидела у них в гостях. Мы смотрели мультфильмы, слушали модную музыку, читали журналы – не только детские. Одним из любимых занятий у нас было чтение энциклопедий для девочек и мальчиков, мы постоянно листали их и глупо хихикали. Честно говоря, лично мое чтение этим и ограничилось. Книги давались мне очень скверно, ко второму классу я с трудом продиралась сквозь забористые леса букв, и проверка чтения всегда была моей головной болью. Зато я хорошо шла по математике и, конечно, по геометрии, хотя наряду с пятерками получала по этому предмету массу замечаний. Дело было в том, что я не могла, начертив какую-нибудь фигуру или график, не превратить ее в картинку. Иногда прежде, чем я успевала очнуться, весь клетчатый листок бумаги оказывался разрисован ромбами или треугольниками. Не могу сказать, что я делала это совсем неосознанно: просто не могла удержаться от соблазна провести еще тут черточку, здесь… И меня влекло по темным просторам геометрического творчества. Фигуры всегда превращались в живых существ. Несуразных в своей геометричности, но все-таки живых.
