Единственное, что было хорошо – мне тогда казалось, что хорошо, – мы сразу переехали в отдельную квартиру, которую отдали нам родители Эриха. Там он взгромоздился на меня и старательно взял. Меня это особо не волновало, это по-прежнему было мне неинтересно, так что я просто молча и смирно позволяла ему работать. Но он вдруг взбесился, принялся бить меня кулаками по лицу, расшиб губы в кровь, потом схватил настольную лампу и стал охаживать меня ею. Лампочка разбилась, осколки вонзались мне в кожу, металл оставлял глубокие ссадины. Шокированная и ничего не понимающая, я сжалась в комок, ожидая, когда он меня добьет. И куда девался тихий романтичный паренек?
Однако Эрих второй раз за эту ночь не завершил начатого. Бросив остатки лампы на меня, он, нещадно ругаясь, ушел. Хлопнула входная дверь. Я боялась шевельнуться – и от боли, и от страха. Легко думать задним числом, что можно было позвонить в полицию, маме или, на худой конец, соседям. В тот момент голова пустовала, любая возникающая мысль тут же удушалась беспредельным ужасом.
Снова хлопнула входная дверь, послышались разъяренные голоса. Я узнала голос отчима, и у меня отлегло от сердца. Он как будто что-то доказывал Эриху. Эрих возмущался и спорил. Третий голос – отца Эриха – ругался. Я подумала, что сейчас они его отчитают как следует и ничего подобного больше никогда не будет, но жестоко ошиблась.
Они втроем вошли в комнату, и отчим тут же принялся бить меня по лицу, и без того залитому кровью. Чего я только не наслушалась в ту страшную ночь, но все грязные слова сводились, в общем, к одному – шлюха. Дело, таким образом, прояснилось. Эриху пообещали девственную душу, а отчим ради этого зря столько терпел, не до конца распускал руки, и вот теперь я все испортила. Все это он проорал во всеуслышание, брызгая слюной и повергая в шок даже Эриха и его отца. Отец Эриха, сраженный таким признанием, бросился прочь сломя голову, а отчим стал успокаивать Эриха.
– Все в порядке, – убеждал он. – Это она тебя обманула, так что поведи себя с ней соответствующе, чтобы узнала свое место рядом с мужем.
Эрих послушался и взял меня силой. Мое тело превратилось в один сплошной отек, всюду была кровь и какая-то мерзость, и мне хотелось просто умереть.
Я очнулась не на кровати, а на полу. В квартире было тихо, за окнами – ночь, но кто знает, какая. Боль во всем теле была жуткая. Я с трудом, на дрожащих ногах кое-как добрела до ванной и обтерла себя мокрым полотенцем – оно сразу пропиталось кровью. На большее меня не хватило. Сознание кричало – «спасайся!». Зачем, оно, правда, не уточняло, но я приняла дельный совет за цель. Кое-как оделась, взяла одну из моих многих и еще не распакованных сумок. Перед уходом заглянула в другую комнату. Муж и отчим были там, окруженные плотной стеной перегара и ничего не соображающие.
Выход у меня был один – вернуться к матери, но ведь и отчим туда вернется, да и Эрих явно предъявит свои права на меня. Что же было делать? Замкнутый круг, из которого одна сомнительная ниточка – обратиться в полицию, но и они наверняка сдадут меня с рук на руки мучителям.
Так я думала и нашла еще одну ниточку, немногим покрепче. Я наклонилась над отчимом, нашла в его кармане зажигалку и принялась ходить по квартире, поджигая все, что попадалось мне на глаза.
Занавески. Мебель. Взяла несколько книг из шкафа, подожгла их и оставила в разных местах, чтобы распространяли пламя там, где гореть нечему. Очень скоро дым стал забираться в горло, оно першило, глаза слезились. Горело еще мало, но я была уверена, что все впереди. Я приоткрыла окно на кухне, чтобы подпитать огонь воздухом, вернулась в коридор, забрала с полочки для ключей все комплекты, вышла из квартиры и заперла дверь со всей возможной тщательностью.
Уже на улице, лихорадочно глотая холодный ночной воздух, я почувствовала страх от содеянного. Это было странное ощущение – не раскаяние, не испуг оказаться пойманной и осужденной, о таком я не думала вовсе… Но меня била крупная дрожь, и мне стоило неимоверных усилий переставлять ноги и тащить вперед свое побитое тело. Им двигало только осознание того, что наконец-то я доберусь до дома, расскажу все маме, и мы будем жить с ней вдвоем, как когда-то давно. А смерть отчима и Эриха – я верила всем сердцем, что они умрут, – спишут на несчастный случай. Напились да сгорели, большое дело.
Я подошла к своему дому и подняла взгляд на окна. В моих был свет, между занавесок виднелась знакомая фигура. Мне показалось, что мама мне помахала, и, приободренная, я направилась к подъезду. Но хлопнула дверь, и я едва успела затаиться. На улицу вышел раздосадованный отец Эриха. Одно было хорошо – уже рассказал все матери, мой жалкий вид послужит подтверждением, что все правда и что мой отчим – законченный ублюдок и во всем виноват он.
